Чтение онлайн

Внезапно у него остановилось сердце, сбиваясь с привычного ритма. Дыхание замерло, лиловые губы хватали душный пыльный воздух, руки шарили в поисках опоры.

— Женечка, — беззвучно прошептал он, хватая руками воздух. — Женечка, ты вернулась… Ты жива…

Лиля Анцупова держала стакан с водой около губ бледного Кабакова и уговаривала его ласковым голосом:

— Выпейте, Анатолий Степанович, выпейте, вам сразу станет лучше.

Комната была залита ярким верхним светом. Кабаков полулежал на диванчике для посетителей, раскинув ноги, не веря своим глазам, смотрел на Лилю и что-то невнятно бормотал.

«Вот дура, — ругала себя Лиля, отпаивая хозяина водой. — Какая дура! Театральных эффектов захотелось! Нет, я явно перестаралась… Надо было хотя бы дать знать ему, что я приду. Он мог умереть у меня на руках от испуга… Черт, только бы не нажаловался про мои художества…»

Она заказала по телефону такси и нежно пролепетала:

— Я сама отвезу вас домой… Нет, нет, не возражайте. В вашем возрасте нельзя рисковать здоровьем!

Кабаков слабым голосом шептал, пригубливая воду:

— Вы…. Вы были так похожи, что я…

— Понимаю, понимаю… У вас есть что-нибудь от сердца? — перебила его Лиля.

— Там, в ящике стола, поищите…

Она выдвинула верхний ящик. Там среди всякой мелочи, мусора, обрывков бумаг, сломанных ручек, лежала фотография пухлой пятилетней девочки. Она смеялась большим ртом, в котором не хватало нескольких зубов.

С полувзгляда Лиля узнала дочку Шиловской. Она не удивилась, увидев ее портрет в столе, а только спокойно подумала: «Значит, это правда», нашарила рукой баночку с белыми таблетками и снова присела на диван. В руке она держала початую упаковку пантропанола.

«Ага, — подумала Лиля. — Похожа на ту, которую нашли около трупа».

Кабаков постепенно начал приходить в себя.

— Анатолий Степанович, — мягко произнесла Лиля, подавая ему лекарство. — Разрешите я вам задам вопрос. — И, не ожидая разрешения, спросила: — Вы, наверное, удивились, когда застали меня в своем кабинете?

— Да…

— Я пришла поговорить с вами. А как думаете, о чем?

Кабаков наморщил лоб и, с трудом разлепляя губы, как будто каждое слово давалось ему с напряжением, произнес:

— О ней…

Отвернув лицо, Лиля довольно улыбнулась: этот пожилой бессильный человек, еще недавно такой уверенный, стал мягок и податлив как воск. Он со всем соглашался и на все вопросы отвечал сдавленным потухшим голосом механическое покорное «да».

— Она ведь была очень близка вам?

Кабаков уставился невидящим потускневшим взглядом в пол и почти прошептал:

— Да… Она… Она была…

— Вы помните вашу последнюю встречу? Когда это было?

— В тот день, когда… — Кабаков поднял на нее взгляд, полный невыразимой тоски. — Когда она…

— Умерла? — с надеждой спросила Лиля. Кабаков помотал головой и снова замолчал.

В мертвой гнетущей тишине громко раздалась трель телефонного звонка. Кабаков приподнялся было, чтобы взять трубку, но Лиля первая схватила ее.

Звонил сын, обеспокоенный отсутствием отца.

— Да, он здесь, — подтвердила Лиля, принимая в разговоре жесткий официальный тон. — Нет, он не может подойти к телефону. Нет, ничего страшного, немного прихватило сердце. Не беспокойтесь, он скоро будет дома.

Положив трубку, она испытующим взглядом уставилась на своего невольного собеседника.

— Пока подъедет такси, мы можем с вами поболтать.

— Я… — Кабаков хотел сказать ей, что он сейчас не в состоянии говорить. Он хотел сказать, что он не готов к разговору и, в конце концов, она не имеет права вмешиваться в его жизнь таким бесцеремонным образом, но не смог, не решился выговорить ни слова. Его грозная тирада внезапно превратилась в слабое коротенькое «э-э» и судорожное подергивание шеи, которое при желании можно было истолковать как готовность к беседе.

— Итак, вы были у нее в то утро? — жестко спросила Лиля.

— Да, я… Да, — промямлил Кабаков гаснущим голосом.

— Вы видели ее?

— Да… Видел, да…

— Во сколько это было?

— Я не знаю. — Кабаков испуганно смотрел на ее четкий профиль, и ему снова начало мерещиться пугающее ее сходство с женщиной, которая в последние месяцы жизни стала для него навязчивой идеей, фатумом, роком. — Где-то в первом часу… — вымолвил он, мучительно вспоминая и собрав морщины у переносицы.

— Что было между вами?

— Ничего… Она… Она лежала на полу и не шевелилась.

— Она была жива?

— Не знаю… Нет… Да, не знаю.

— Как прикажете понимать? — поглядывая на часы, спросила Лиля голосом, в котором проскальзывало еле заметное раздражение. — Она была жива или нет?

— Не знаю… — Голос Кабакова сходил на нет. — Она лежала на полу… Там была кровь…

— Значит, вы вошли в квартиру и застали ее на полу, в луже крови?

— Да, я вошел и… И увидел ее. Она не шевелилась…

— И что? — Голос Лили приобрел металлический оттенок.

— Ничего, я ушел…

— Итак, вы застали женщину, мать своего ребенка, в луже крови, не вызвали ни врачей, ни милицию, а просто развернулись и ушли?

— Да, да, безусловно, да… Я подлец… Но… — Кабаков замялся, тщательно подыскивая слова. — Я боялся…

— Чего вы боялись? — спросила Лиля, наклоняясь к нему всем корпусом и всматриваясь в старческие испуганные глаза.

В это время прозвучал отдаленный автомобильный гудок. Приподнимаясь в кресле, Кабаков с видимым облегчением выдохнул:

— Такси.

— Да, это такси, — с сожалением повторила Анцупова, выпрямляясь. Она поняла, что Кабаков ускользает от нее, ускользает тогда, когда она только нащупала верный тактический ход к его признанию.

Гудок повторился.

— Пойдемте, — с досадой сказала она, беря в руки сумочку и букет цветов.

Она злилась на себя, злилась на то, что не могла вытянуть из Кабакова все подробности. Еще минут пять — и он выложил бы ей все, до мельчайших деталей. Он не утаил бы ничего, находясь под впечатлением ее сходства с покойной, испуганный их неожиданной встречей в пустом темном театре, в котором и шорох бегающих под полом мышей звучал громовым раскатом.