Голая
Шрифт:
Он шумно вздохнул то ли от сопереживания ее горю, то ли от безысходности ситуации, отложил бумаги и сказал то, что она так надеялась от него услышать.
– Ну, а как ты думаешь, я поступлю? Конечно, ты можешь остаться, к себе я тебя позвать не могу, сама знаешь. Но могу тебе предоставить свой кабинет, перекантуешься какое-то время.
И тут он обратил внимание на обувь, которая стояла у дивана.
– Господи, а это чье? – Она проследила за его взглядом и поняла, о чем идет речь, улыбка, насколько позволяли распухшие губы, расползлась по лицу.
– Я очень торопилась к вам, и потеряла туфельки. Один добрый принц из восточных стран одолжил мне свои.
– Опять шутки шутишь? Ладно, я скажу, чтобы тебе принесли плед и подушку. Завтра мы с тобой разберемся, что дальше делать со всем этим.
Он встал из-за стола, потрепал ее по голове и оставил одну. Когда дверь за ним закрылась, в кабинете стало очень тихо. Тишина, вот чего она действительно боялась больше всего сейчас, она давала возможность к размышлениям. Вот чего-чего, а думать ей сейчас хотелось меньше всего. Думать, вспоминать, планировать… Нет, нет и нет.
Как говорила Скарлет О’Хара: «Я подумаю об этом завтра».
С этой мыслью она свернулась калачиком на диване и забылась беспокойным, поверхностным сном. Перемерзшее тело вздрагивало. Сон липкой пеной оседал на нее, принося все новые тревоги.
Ей снилось, что Глеб преследует ее и догоняет, она падает в палисаднике, и вот, его лицо со злой ухмылкой нависает над ней. Она пытается отползать, под руками скользит липкая глинистая земля, она помогает себе ногами, но безуспешно. Он уже стоит над ней, в руке нож, тот самый нож, которым она разделывала буквально вчера мясо на их кухне. Как иронично, что он выбрал именно этот. Тут его лицо неожиданно исчезает, и от этого ужас становится все сильнее. Она начинает оборачиваться, и лихорадочно соображать, где бы укрыться. Местность изменилась, это уже не тыл их дома, она в какой-то яме. И тут она понимает, что эта яма – ее могила. «Ну что, допрыгалась, сука!» – эти слова, произнесённые так вкрадчиво, с нескрываемой злостью, заставляют ее кричать. Кричать так громко, чтобы хоть кто-то услышал и помог. Он стоит над ней на краю и начинает забрасывать ее комьями влажной и рыхлой земли. Она падает ей на лицо, попадает в глаза,
Аня пытается убрать ее, но он бросает снова и снова, и она уже по пояс закопана. Он все активнее размахивает лопатой, чтобы избавиться от девушки раз и навсегда. Ее хоронят заживо! Помогите!
Из сна ее вырвала Лина, которая трясла ее за плечо.
– Проснись! Господи! Проснись, я тебе говорю! – ее перепуганное лицо было в каких-то паре сантиметров от Ани. Рядом валялась подушка и какое-то старое одеяло.
– Ты меня перепугала, я зашла, а ты орешь, плачешь во сне! Твою мать! Господи! Твою же мать! Вот урод! Господи, помилуй! – от испуга она начала просто бессвязно обращаться то к Богу, то сыпать проклятиями.
Выбравшись из своего кошмара, Аня начала осознавать, где она, кто она, судя по тому, как себя ощущало тело, отчасти сон был правдой – ее избили. Голова была одним сплошным центром боли, губы распухли и пересохли так, что одно-единственное слово «АС-ПИ-РИН» она еле-еле из себя выдавила. Обратиться к зеркалу, чтобы посмотреть на себя, красавицу, желания, тем более, не возникало. Завтра, а точнее уже сегодня, ей нужно было выйти на работу. Не весть какая работенка, но кассир с лицом знатной пропитухи, да еще и после веселой ночки в бомжатнике, мало понравится администратору магазина, в котором она работала. Телефона, чтобы связаться и попросить больничный, естественно с собой не было, как и лифчика на ней, и, как следствие, с работой тоже стоило попрощаться.
Алина носилась взад-вперед по маленькой комнатушке и напоминала разъяренную кошку в вольере. Просьбу об обезболивающем она не услышала, пропустив ее мимо ушей в потоке гнева и обещаний подвесить Глеба за яйца на первом же фонарном столбе.
– Ас- пи-рин – по слогам выдавила она опять, горло болело так, словно там прошлись наждаком. Губы потрескались, и она почувствовала металлический привкус на языке.
– Что? – бег по вольеру остановился на какое-то время, и подруга поняла, что к ней обращаются и, тем более, что-то просят – А, обезбол! Секунду, вроде был. Аспирина нет точно, но был «Нурофен». Сама знаешь, при этих делах самое то.
С этой болтовней она выбежала из кабинета, цокая своими каблуками, с которых, если спрыгнуть, можно было себе что-нибудь сломать.
Общее самоощущение подсказывало, что такая ночная прогулка начала давать свои плоды. Она начинала заболевать.
К общему счастью этого еще не хватало!
Из коридора были слышны шаги, которые означали, что спасительная пилюля вот-вот будет доставлена своему адресату. Подруга, запахиваясь в свой прозрачный халатик, протянула ей коробочку с таблетками, и тут же хлопнула себя по лбу.
– Вода! Я сейчас! – и снова удалилась в недра помещения. Боль была адская и возможности подождать даже пару минут не было. Выдавив на ладонь одну красную капсулу, Аня подумала и выдавила еще одну, дрожащей рукой закинула пилюли в рот и попыталась их проглотить на сухую. Ситуация пошла не по плану, и желатиновые шарики пришли к горлу и не хотели двигаться дальше.
Серьезно? Пережить вот это все, чтобы поперхнуться таблетками? Сегодня все против меня!
Вода подоспела как раз вовремя.
– Ты что, подождать две минуты не можешь? Как маленькая, ей Богу. Если хочешь, я тебе их в задницу затолкаю, может, быстрее подействует!
Откашлявшись и постучав по груди кулаком, Аня жадно вдохнула воздух, как будто только вынырнула из воды.
– А ты давно такая набожная стала?
– В каком смысле? – глаза Лины близоруко сощурились, брови, насколько позволял ботокс, сошлись. – А, ты об этом… Да блин, видимо, с Жориком переобщалась, это же он у нас «о Господи, как вы меня достали», «о Господи, то», «о Господи, се». Ну как-то так, – она улыбнулась, села на край дивана, погладила Аню по ноге.
– Сегодня расскажешь или поспишь, и завтра мы с тобой все обсудим?
Аня, она же Конфетка, еще раз глубоко вздохнула и подумала о том, что, если она проговорит это сейчас, может ей станет легче, а может, и проблема покажется меньше. Ведь когда ты озвучиваешь какую-то проблему, она делится на два. Ну, по крайней мере, так говорят.
И вот так, сидя на диване с подругой, она начала свой длинный монолог, смотря в одну точку. Алина ее не перебивала, периодически она прикрывала рот рукой, в ужасе качала головой, кивала.
Свой рассказ она начала с начала совместной жизни, потому что как зарождались эти отношения, Алина знала.
Глеб был студентом, заканчивал обучение и писал диплом. Они познакомились на одной из студенческих вечеринок, организованных знакомыми Конфетки. Он предложил как-то встретиться, выпить кофе, но, как оно и обычно бывает, закончилось это обильными возлияниями алкоголем в одном из ночных клубов, после которого Аня, держа свои туфли в руках, поднималась в его съемную квартиру. Между ними случился жаркий и страстный секс, на который способны только молодые и пьяные. От такого сумасбродства она чувствовала себя живой и счастливой, и весь следующий день улыбка не сходила с ее лица, и она смаковала грязные подробности с подругами. Алина была одной из посвященных в события той ночи и бурно развивающегося романа. Да, такие отношения можно было отнести к списку удовольствий: животная страсть, безумный секс – все это хорошо, но на пару раз. В вопросе построения долгосрочной перспективы, по ее мнению, стоило быть более прагматичной.