Чтение онлайн

— Никаких показаний по этому вопросу дать не могу, так как я не троцкист и не террорист, — отрезал Платтен.

Платтен-террорист — это что-то новенькое. Да ведь если бы он захотел, ему даже не надо было доставать свой маузер — и все было бы иначе, как я уже не раз говорил, история пошла бы другим путем. Настало время рассказать о втором, самом главном поступке Платтена.

…Апрель 1917 года. Доставив Ленина в Россию, Платтен не может смириться с тем, что его остановили у самой границы. Он ищет обходные пути, рвется в драку, но в России пустили слух, что Платтен никакой не революционер, а платный германский агент. Как известно, такое же обвинение было выдвинуто и против Ленина. Пока это касалось одного его, Ильич молчал, но когда задели честь друга, он немедленно встал на его защиту. «Правительство лжет, пуская слухи, что Платтен друг немцев, — с гневом писал он. — Это клевета. Платтен — друг рабочих и враг капиталистов всех стран».

Шла война, везде и всюду свирепствовали военно-полевые суды, никто не станет разбираться — шпион Платтен или не шпион, расстреляют и точка, поэтому его уговорили повременить и пока что в Россию не рваться. Но после Октября — он в Петрограде! Надо сказать, что Ленину его послала сама судьба, провидение, ангел-хранитель — как хотите, так и говорите, но не будь Платтена рядом, Ильича не стало бы 1 января 1918 года. Вот что рассказывает об этом сестра Ленина М. И. Ульянова:

«1 января 1918 года, под вечер, Владимир Ильич выступал в Михайловском манеже перед первым отрядом социалистической армии, уезжавшем на фронт. На митинг его сопровождали: швейцарский товарищ Платтен и пишущая эти строки. Выйдя после митинга из манежа, мы сели в закрытый автомобиль и поехали в Смольный. Не успели мы отъехать и нескольких десятков саженей, как сзади в кузов автомобиля как горох посыпались ружейные пули. «Стреляют», — сказала я. Это подтвердил и Платтен, который первым долгом схватил голову Владимира Ильича (они сидели сзади) и отвел ее в сторону.

Тут же мы обнаружили, что рука т. Платтена в крови. Пуля задела его, очевидно, когда он отводил голову Владимира Ильича. Доехав до Смольного, мы принялись обследовать машину. Оказалось, что кузов был продырявлен в нескольких местах пулями, некоторые из них пролетели навылет, пробив переднее стекло».

Вот так. А вы говорите — маузер. Уж кого-кого, а Платтена обвинять в терроризме по меньшей мере нелепо.

А вот как реагировал на совершенно реальное покушение Ленин.

Несмотря на намерение Ильича не придавать какое-то значение эпизоду на Симоновском мосту («Какой большевик не рискует жизнью во время революции?» — говорил он.), В. Д. Бонч-Бруевич и его комиссары из знаменитой 75-й комнаты все же взялись за это дело. Раскрутить его помог случай — во время одного из митингов к Бонч-Бруевичу подошел солдат и сказал, что должен был его убить, но «взяло сомнение, видя, как вас слушают рабочие, как вы с ними по душам разговариваете». Потом солдат, назвавшийся Спиридоновым, шепнул, что имеет сообщить нечто очень важное, связанное с покушением на Ленина. Вскоре он пришел в 75-ю комнату и рассказал о террористической офицерской организации «Охотничья бригада», которая хотела похитить Ленина в качестве заложника, а если не удастся — уничтожить.

В конце января в газете «Петроградский голос» появилось сообщение бюро печати при Совнаркоме РСФСР: «В двадцатых числах января чрезвычайная комиссия по охране Петрограда получила сведения, что существует организация, поставившая себе целью — увезти В. И. Ленина из Петрограда в качестве заложника.

После установления некоторых данных в ночь с 21 на 22 января были произведены одновременные аресты: Саловой, подпоручика Ушакова, военного врача Некрасова, капитана Зинкевича, Некрасова, вольноопределяющегося Мартынова. Подпоручику Ушакову хозяева «Охотничьей бригады» поручили бросить бомбу в тот момент, когда Ленин выйдет из манежа и направится к машине. Но все произошло по-другому…»

А вот что пишет сам Бонч-Бруевич:

«По логике вещей все главные виновники покушения, конечно, должны были быть немедленно расстреляны. Но в революционное время действительность и логика делают огромные, совершенно неожиданные зигзаги, казалось бы, ничем не предусмотренные. Как только было опубликовано Ленинское воззвание «Социалистическое отечество в опасности», из арестных комнат Смольного пришли письма покушавшихся на жизнь Владимира Ильича и теперь просивших на броневиках отправить их на фронт для авангардных боев с насевшим противником.

Я доложил об этих письмах Владимиру Ильичу, и он, всегда забывавший о себе, в мгновенье ока сделал резолюцию: «Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт».

Между тем дело Платтена шло своим чередом. 16 марта 1939 года ему предъявляется постановление об окончании следствия, и он пишет под ним по-немецки: «С материалами следствия ознакомлен. Добавлений или просьб к следствию не имею. Я подтверждаю все мои показания и прошу помочь мне выйти на правильный путь».

Через два дня обвинительное заключение передается Военному прокурору Московского военного округа, вот-вот суд, и вдруг дело возвращают на доследование. Вчитываюсь в решения и постановления: бред какой-то! Арестованный по другому делу некто Гинзбург заявил, что Платтен является резидентом немецкой разведки и что он, Гинзбург, связан с ним по шпионской деятельности. Снова расследования, допросы, очные ставки — в итоге выяснилось, никакой Платтен не резидент, а Гинзбург самый обыкновенный лжец… Лжец-то лжец, но зачем понадобилось оговаривать Платтена? Не иначе, ему пообещали скостить год-другой, если поможет утопить строптивого швейцарца.

А вот еще один щемящий душу документ, написанный рукой Платтена на четвертушке тетрадного листа.

«Так как я совершенно не знаком с вопросами судопроизводства, ходатайствую о предоставлении мне казенного защитника, владеющего русским и немецким языками. У меня сейчас совершенно нет денег, и поэтому пригласить платного защитника я не в состоянии».

И вот наконец назначена дата суда. Заместитель председателя Военного трибунала НКВД МО военюрист 1-го ранга Борзов пишет начальнику Бутырской тюрьмы, где в это время находился Платтен: «3 а ключе иного Платтен Ф. П. прошу доставить в судебное заседание трибунала 29 октября 1939 года к 16 часам утра по адресу: Москва, ул. 25 Октября, дом К» 23».

Казалось бы, все предрешено, приговор можно оглашать до начала заседания: либо расстрел, либо 25 лет лагерей, но судей ждал огромный сюрприз. Они не учли, с кем имеют дело. Платтен — это не мальчик для битья, Платтен — это настоящий революционер, блестящий тактик и дальновидный стратег. После оглашения обвинения он заявил: «Хотя я подписал протокол допроса о моей якобы шпионской деятельности, но я прошу суд мне поверить, что я никогда не был шпионом, и я расскажу суду все, что было в действительности. Шпионом я признал себя только потому, что следствие упорно от меня требовало это признать, но я, не имея доказательств в свою пользу, решил это признать, дабы скорее окончить следствие и чтобы мое дело перешло в суд… Станислав — имя вымышленное, «Гельвеция» — старое название Швейцарии. Так что все эти показания являются поэзией.

Если бы я был заключен в тюрьму в капиталистической стране, я бы наверное держал себя как большевик и никаких показаний не давал, но будучи в социалистической стране, я не хотел бы быть уничтожен как шпион, так как я им никогда не был. Я рассчитывал, что следствие подойдет объективно, но убедившись, что это не так, решил дать любые показания, рассчитывая на объективный разбор дела в суде».

Началось заседание в 10.00, а в 14.20 был оглашен приговор.

«Именем Союза Советских Социалистических Республик. Судебным следствием установлено, что Платтен Ф. П. никакой антисоветской деятельностью не занимался. На судебном следствии также не нашло своего подтверждения предъявленное Платтену обвинение в части его шпионской деятельности.

На основании вышеизложенного Военный трибунал признал доказанным виновность Платтена по ст. 182 У К и недоказанным обвинение по ст. 58 п.6 ч. 11, 58–8 и 58/11 УК РСФСР, а потому приговорил: Платтен Фрица Петровича по ст. 182 УК РСФСР (незаконное хранение оружия) лишить свободы в ИТЛ сроком на четыре года, без поражения прав. Срок отбытия наказания исчислить с 12 марта 1938 года. Председательствующий Борзов. Члены: Притворов, Зобов. Секретарь: Суслов».

Всего-то четыре года, да еще и без поражения прав… По тем временам — неправдоподобно мягкий приговор. В чем дело? Какие вмешались силы? Что повлияло на членов трибунала? Тут-то и приходится задуматься о тех сорока страницах, которые исчезли из дела. О чем там шла речь? О ком рассказывал Платтен? Может быть, туда вошли те эпизоды, которые я восстановил по историческим хроникам, а может быть, где-то наверху сочли неудобным в открытую уничтожать человека, имя которого так часто упоминается рядом с Лениным и которому советская власть обязана всем. Ведь если бы не Платтен, где бы они были, все эти недоучки из Кремля?! А вдруг проснулось чувство благодарности, вдруг они вспомнили, что они — люди, что уничтожать человека, давшего им возможность из грязи вылезти в князи, не по-божески, не по-людски?! Но и отпустить на волю — тоже рука не поднялась, пусть, мол, попарится на нарах и подумает, кому обязан жизнью.

Приговоры, протоколы — все это на бланках с грифами и печатями, и вдруг между ними — крохотная записка, написанная дрожащей рукой Платтена. Перед отправкой в зону он просит снять печать с его квартиры и выдать полуботинки, нательное белье, пиджак, брюки, вещмешок, полотенце, носовые платки… «Вышеуказанные вещи мне необходимы, поскольку я окончательно раздет».

И — все! Занавес падает, и Платтен исчезает в лабиринтах ГУЛАГа. Он исчезает, но люди о нем помнят, они не могут смириться с потерей такого человека и пытаются его вырвать из лап НКВД. Кто из нас не сталкивался с анонимками! Мы привыкли считать, что анонимка — это мерзость, грязь и подлость, что писать их могут только низкие и гнусные люди. Ан, нет! Оказывается, иногда анонимки пишут не для того, чтобы погубить, а защитить. Есть такая уникальная анонимка и в деле Платтена. Предшествует ей очень серьезная записка. Приведу ее полностью.