Чтение онлайн

— Ты сегодня словно кошка. Будто крадёшься.

— Наверное, просто сонный, — он улыбнулся, стараясь придать улыбке ту лёгкую неуверенность, которую Пит часто испытывал.

В течение следующего часа он старался действовать так, чтобы никто не заметил разницы. Он выполнял знакомые по памяти Пита действия: складывал булочки на противни, переносил корзины, подсыпал муку на стол, открывал и закрывал печь. Но при этом ему приходилось постоянно следить за каждой мелочью. Ни одно из этих действий не было естественным для Джона. Но для Пита — всё это было привычным поведением.

Фраза отца стала еще одним небольшим испытанием:

— Поможешь перетаскать мешки к вечеру? Сегодня много заказов.

Обычно Пит отвечал после небольшой паузы, иногда слишком тихо. Уик слишком быстро открыл рот — и тут же закрыл. Сделал вдох. Поймал нужное выражение лица.

— Конечно, — прозвучало мягко, чуть неуверенно, так как Пит бы сказал.

Пока он работал, взгляд автоматически отмечал всё, что могло бы пригодиться в будущем — и эта способность пугала даже его самого, потому что казалась слишком естественной. Мысли текли намного быстрее, чем у обычного подростка.

Пит бы не заметил и половины. Джон — видел всё.

Когда работа закончилась и дом перешёл в своё вечернее состояние — более тихое, более усталое, — Пит поднялся в свою комнату. Шаги ему приходилось контролировать до самого конца: прежний Пит обычно шумел, и теперь, в новых реалиях, он был вынужден был имитировать этот шум, но без чрезмерных усилий.

Комната встретила его тишиной, которую он ощутил почти физически. Он сел на кровать, чуть развалился, пытаясь нащупать в теле привычное давление, ощущение тяжести — но тело Пита было лёгким, слишком гибким, живым.

И только здесь, в одиночестве, он позволил себе выдохнуть. День был сложнее любой схватки. Потому что сражение было не с кем-то — а с собственными рефлексами. Тем не менее, этот выходной день дал ему то, что было ему жизненно необходимо — спокойную, ненавязчивую домашнюю атмосферу, в которой можно было освоиться без лишних подозрений. Он уже взял под контроль свои рефлексы, освоился со своими габаритами и физическими кондициями — это было легко, все же, у него была в распоряжении вся память как Пита, так и Джона. Другое дело, что хоть и проскальзывает что-то хищное в его движениях, для полного эффекта (и превращения из крепкого, но все же совершенно обычного юноши в машину для убийств) еще ой как далеко.

На следующий день предстояло испытание посерьезней — школа. Пит завел будильник на час раньше обычного, чтобы было больше времени наедине с собой. Калитка с привычным стоном откликается на толчок его руки. Металл холодный, даже через тонкие перчатки. В воздухе ещё держится сырость — такая, что пробирает до костей, но не настолько, чтобы стать настоящим холодом. Тщательно закрыв за собой, Пит выдвинулся неспешным шагом, отмечая, как просыпается Дистрикт.

Первым делом появляется угольная пыль — она поднимается из-под ног первых шахтёров, которые выходят из своих домов ещё затемно. Потом начинают открываться жалюзи в окнах — старые, скрипящие, но упрямо служащие ещё одним годом. Затем из печных труб идёт первый дым — кто-то разжигает огонь для каши из кукурузной крупы, кто-то просто пытается просушить вещи, кто-то греет дом перед новым рабочим днём. И только после всего этого оживает сам район — Швабра. Шумно, неровно, словно организм, который долго колеблется между желанием спать и необходимостью жить дальше.

Швабра — беднейшая часть Дистрикта 12 — выглядит в эту пору особенно сурово. Тусклый свет выхватывает из темноты кривые заборы, перекрученные ветки редких деревьев, чёрные пятна просевшей от влаги земли, старые тележки, оставленные у домов. Жизнь здесь не замирает никогда, но и не оживает полностью; она будто тлеет, как уголь в печи, и каждый день люди подбрасывают в неё последние силы, чтобы сохранить огонь.

Пит идёт медленно и старается не выглядеть слишком внимательным. Хотя каждую мелочь он впитывает жадно, почти автоматически — чужой разум ищет закономерности, правила, повторяющиеся циклы. На улице уже есть движение. Миссис Дэлла, сутулая и упрямая, тащит свою неизменную корзину для стирки туда, где протекает тёплая шахтёрская вода — место грязное, неудобное, но единственное по-настоящему тёплое зимой. Её волосы собраны в небрежный пучок, а длинное платье волочится по земле, собирая на себя угольную пыль. С виду — хрупкая женщина, но Пит замечает, как уверенно она переносит корзину, будто она весит не больше пустой коробки.

С другой стороны идёт Эзра — старый шахтёр, лицо которого всегда будто размазано угольной тенью. Он движется медленно, словно считая каждый шаг. Его ботинки оставляют тёмные следы — влажные, будто он прошёл через подземную шахту, где вода сочится прямо из камня.

Пит кивает ему, как делает это каждое утро — точнее, как делал бы Пит до всех событий. Эзра отвечает таким же ленивым жестом, и всё проходит настолько естественно, будто никто и не замечает, что в мальчике что-то изменилось.

Дальше по улице подросток тянет тележку с углём. Колёса цокают, застревают в рытвинах, усиливая утренний шум. Пит обращает внимание на то, что тележка починена — одно колесо новое, металлическое, блестит среди общей серости, но всё равно вибрирует при каждом столкновении с камнем. Эта тележка, скорее всего, приносит доход семье — уголь продают поштучно, по ведру, по пригоршне, и каждое зерно кажется важным.

Пит идёт медленно, стараясь не выделяться. Но взгляд его цепляется за каждую мелкую деталь — за распахнутое окно, где сохнет одеяло, за щель в крыше соседнего дома, за белые доспехи двоих миротворцев, которые стоят у развилки. Их позы расслабленные, но Пит замечает оружие — как оно сомкнуто в руках, как защищённые шлемом головы едва наклоняются при разговоре. Он удерживает себя от резкого взгляда — чтобы не выдать свой интерес, реакция должна быть спокойной, равнодушной.

Чем ближе к школе, тем больше появляется детей. Но это не шумная толпа, как могла бы быть в другом месте. Здесь дети тоже будто вписаны в общий ритм района — не громкий, не весёлый, но устойчивый.

Рыжеволосый парень тащит на плече сетку с книгами и какими-то бумагами. Две девочки-близняшки шепчутся друг с другом, бросая друг на друга маленькие, почти заговорщицкие взгляды. Группа постарше обсуждает что-то о вчерашней распределительной норме хлеба — звучит, будто они обсуждают погоду.

Здание школы кажется одновременно старым и нерушимым — будто бы оно пережило больше, чем его стены могут выдержать, но всё равно стоит. Штукатурка осыпается пятнами, окна слегка кривые, но за ними уже видно движение детей — кто сидит, кто стоит у стены, кто спорит с другом.

Крыльцо скрипит под ногами учеников. Уголок доски у дверей отколот, и Пит замечает это, словно впервые — как будто этот скол может рассказать что-то о том, кто в прошлом году бросил туда камень или нечаянно ударил сапогом.

Внутри школы всегда было теплее, чем снаружи, но это тепло нельзя было назвать уютным. Оно было тяжёлым, застоявшимся, смешанным с запахом мокрой одежды, старой бумаги и мела, который въелся в стены настолько, что, казалось, был частью самого здания. Пол под ногами слегка лип — его мыли рано утром, но времени высохнуть до конца он не получил. Пит сделал несколько шагов и автоматически замедлился, будто боясь поскользнуться, хотя тело Пита знало этот пол слишком хорошо.

Коридор жил своей утренней жизнью. Где-то хлопнула дверь, кто-то громко засмеялся, но тут же смолк, словно вспомнив, где находится. Несколько учеников столпились у шкафчиков — металлических, помятых, покрытых царапинами и наспех нацарапанными инициалами. Замки у некоторых давно не работали, и дверцы держались только за счёт привычки.