Голое небо
Шрифт:
Помимо литературного кружка, К. К. Истомин занимался со своими учениками театральными постановками, пытаясь воскресить на сцене изучаемую им комедию XVIII в. В постановке одной из комедий М. Прокудина-Горского принял участие и Н. М. Максимов.
В 1920 г. Н. М. Максимов закончил среднее образование. Пятая гимназия, преобразованная к тому времени в 37-ую трудшколу, переживала тогда период подъема, во главе ее стоял профессор Н. С. Державин, ныне академик, и Н. М. Максимов, по окончании школы, обладал серьезным запасом знаний, навыков и сведений. После годичного и совершенно случайного пребывания в Институте инженеров путей сообщения, Н. М. Максимов поступает на «Высшие технико-педагогические курсы», ставшие одной из составных частей возникшего позднее Педвуза имени Герцена. В 1923 г., продолжая работать на этих курсах, Н. М. Максимов поступил на педагогическое отделение факультета общественных наук Ленинградского (тогда еще Петроградского) университета. К 1925 г. он уже окончил оба высших учебных заведения. В высшей школе, помимо литературы, Н. М. Максимова очень интересовала история и в особенности социология. Его тетради этого периода полны не только конспектов лекций и заметок учебного характера, но и разнообразных выписок из сочинений Маркса, Энгельса, Ленина, Плеханова и т. д. Вообще историческое образование было у Н. М. Максимова очень солидным, и на этом прочном фундаменте и могли впоследствии вырасти такие значительные произведения его, как «История и современность», «Футбол», «Ну, что ж, хоть я ненужный и калека» и т. д.
Подобно своей матери, и Н. М. Максимов обладал педагогическим дарованием и любовью к преподаванию и еще студентом стал работать в качестве преподавателя русского языка, литературы и обществоведения в нескольких трудовых школах Ленинграда, сперва в 86-ой (Путиловской), а затем в 48-ой, переименованной из прежней 37-ой, бывшей 5-ой гимназии, а также в руководимой его матерью до 1925 г. школе рабочей молодежи.
С большим интересом и жаром работал и М. Максимов в качестве преподавателя, серьезно и вдумчиво относясь к своим педагогическим, в частности воспитательским обязанностям. Молодой, отзывчивый и всегда ласковый и приветливый, он пользовался любовью и уважением как своих товарищей, так и учащихся.
Объединяя в своих руках преподавание родного языка, литературы и обществоведения в младших классах трудовой школы, Н. М. Максимов всегда выходил далеко за пределы программы, подбирая свежий, незатасканный и прекрасно подходящий иллюстративный материал, в особенности с увлечением применяя «экскурсионный» метод работы. Проявляя большой интерес к драматизации, Н. М. Максимов, по просьбе школьной администрации, взял на себе ведение драматического кружка. Ряд подготовленных и осуществленных им постановок отличался серьезным содержанием, большим вкусом и вдумчивой отделкой. Из его постановок особенно удачной была инсценировка «10 дней, которые потрясли мир» Джона Рида.
Всегда ровный, приветливый и сдержанный, Н. М. Максимов тщательно скрывал свои поэтические занятия, никогда не делал попыток предать свои произведения печати и был «потаенным» поэтом. Также неохотно поступал он в разговоры о современной поэзии, за которой внимательно, с неослабным интересом следил, приобретая почти все более или менее значительные издания современных поэтов и изучая их художественный метод и творческий облик.
Глядя на этого высокого, худого молодого человека, слегка сгорбленного и болезненного на вид, глядя на него в школе при исполнении обязанностей классного наставника, секретаря предметной комиссии или руководителя драматического кружка, нельзя было предположить, что он — поэт. Поэзия была для Н. М. Максимова глубоко-интимным, личным делом, которое он таил стыдливо, настойчиво, долго. Несомненно, он сознавал размеры своего дарования, и нежелание делать свои стихи достоянием гласности едва ли не было у него продиктовано опасениями оказаться дурно понятым и принятым. Свои настроения и причины столь тщательно оберегаемой замкнутости чрезвычайно требовательный к себе покойный поэт выразил в стихотворении «Проба пера».
Надо долго ждать и пробовать Силу первого пера, Чтоб наверно знать, до гроба ли Будет муза нам сестра. Будет ли в твоих творениях Буква каждая остра, Словно ты писал на дереве Верной сталью топора. Иль как перышко пуховое Улетит она легка В небеса и в вечно-новые, Перистые облака. Не зови ж ее изменницей И коварной не зови, Раз она как небо пенное Или сны твоей любви. И не знаю я, до гроба ли Будет муза мне сестра, Но я долго-долго пробовал Тайну первого пера.1923
Хрупкий от природы, слабый здоровьем, Н. М. Максимов остро чувствовал свою болезненность и неоднократно обращался в стихах к этой теме. Иногда личные настроения и переживания, вызванные болезнью, он проецирует в космос и создает такие искренние и глубокие вещи, как «Врач сказал» (1926).
Врач сказал, что он не мог предвидеть Для моей болезни быстрый рост, Но что в левом легком нежный выдох Перешел уже в туберкулез. И моей печалью углубленный, Я сегодня лето не люблю, Августовский воздух разреженный Из глубоких далей я ловлю. И уже в смертельном, легком танце Листья желтые летят, И уже болезненным румянцем Покрывается мой сад. И уже не трудно мне предвидеть Увяданье этих крупных роз, И уж август, словно нежный выдох, Углубляется в туберкулез.Однако, сознание своей личной обреченности, неизбежной катастрофы Н. М. Максимов, переживавший в эту пору новый подъем бодрости, порожденной осознанным пафосом историчности нашей эпохи, не возводил до размеров мирового или хотя бы классового катаклизма. Наоборот, в этих стихотворениях звучит глубокая примиренность с жизнью, трогательная ласковость и кроткая простота, оставляющие неизгладимое впечатление.
Трава
Что ж, и мне земля могла быть милой, Я бы знал и мудрость, и любовь, Если б только в этих слабых жилах Не текла болезненная кровь. Все-таки я безутешен не был, И когда лежал я на траве И смотрел на голубое небо, Верил я, что буду здоровей. И больною кровью не тревожим, Буду я зеленой густотой, Буду я широким шумным ложем Для любви здоровой и простой. И средь изумрудовых блистаний Хорошо: ни муки, ни отрав, И тогда моею кровью станет Сок густой благоуханных трав.Февраль 1927
В свете этой умиротворенности Н. М. Максимов, как бы предчувствуя близкую смерть, за год до своего конца подводит итог своей жизни и без всякой аффектации, без позы, с потрясающей простотой пишет:
Никогда трагическим я не был, В мир я вышел просто погулять, Оттого и нравилась мне неба Голубая солнечная гладь. Оттого и нравились мне дети, Что играют, пляшут и поют, И дороже им всего на свете Ветреная музыка минут. И зачем понадобилось року, Чтоб меж вас бродил я сам не свой, Чтоб к людскому горю и пороку Я тянулся песнею святой, Чтобы сердце стало болью гулкой, И теряло с вашим миром связь, Чтоб моя веселая прогулка По земным садам не удалась.Январь 1927
Еще несколько раньше, в 1926 г., покойный поэт в иной форме и в другом тоне излагал свои настроения под влиянием тех же мыслей:
На стекле декабрьские розы, За окошком вьюга ворожит, Ледяная воля виртуоза — Что ж перо в руке моей дрожит? Да, печаль моя неизлечима, Говорю я с ночью и судьбой, Самою нарядною личиной Не прикрою больше стыд и боль. Даже улыбаться стало нечем, Растерял я молодость мою, Ночь темна, и голос человечий В голом плаче ветра узнаю. Но стихи по-прежнему мне милы, Я люблю их звуковой наряд, Черным шелком ворожат чернила, И снега бумажные хрустят. Я холодной волей виртуоза Черной муки одолеть не мог, И бегут рифмованные слезы На ресницы шелковые строк.1926
Поэт возвращается здесь к своей старой мысли о том, что только поэзия дает ему возможность жить среди людей, враждебных тому, во что он верит и не понимающих того, что исторически — неизбежно:
Неподвижность
Странно ль молчание лунного мрака, День ли здоровый шумит под окном, Я постояннее маниака Думаю, думаю об одном. Все понимал я в чужих мне спорах, Только я к ним затаил вражду, И — что мне тучи и книжный ворох, Ах, одного, одного я жду. О, неподвижное солнце рая! Ворохи тучные теребя, Истины книжные перебирая, Много столетий я ждал тебя. Ну, и пускай я тщедушный демон В сером изношенном пиджаке, — Ты улыбнулось мне, солнце Эдема, И потрепало меня по щеке. И я почувствовал то, что будет: И успокоенные города, И равновесье, и новые люди, Счастье узнавшие навсегда. Стройные юноши, мужи и жены, Стройное счастье согретых пальмир! Создал я, праздной мечтой обожженным Мой неподвижный, прекрасный мир.1924
А. Моруа в сборнике новелл «Меип, или возвращение», посвященном вопросу о роли искусства в жизни великих писателей и рядовых людей, проводит мысль, что художественное творчество для каждого из героев его рассказов есть некое убежище, некая воображаемая страна, «Меип», куда они уходят от бурь и треволнений жизни. Нельзя безоговорочно ни отвергнуть, ни принять эту теорию. Верно то, что в некоторые эпохи в определенных исторических условиях у писателей разных классов искусство может оказаться «Меипом». Не вдаваясь в анализ условий, при которых может иметь место подобное явление, следует указать, что, несмотря на только что цитированное стихотворение, Н. М. Максимов, по-видимому, не был согласен с Моруа. Правда, у него есть, кроме «Неподвижности», еще стихотворение: