Чтение онлайн

После беседы с губернатором я посетил молодого Лас-Каза, который был очень плох. Всё время, пока я осматривал больного, в комнате находился сэр Томас Рид.

Когда я покидал комнату, сэр Томас сказал мне, что «старший Лас-Каз вёл себя настолько дерзко по отношению к губернатору, что последний дал указание, чтобы графу Лас-Казу было запрещено видеться с кем-либо, если при этом не присутствует кто-нибудь из губернаторского штаба».

Возвратившись в Лонгвуд, я передал Наполеону сообщение губернатора и информировал его о том, что видел часть его материалов в запечатанном конверте. Когда же я ему сказал, что губернатор сомневается в том, что Наполеон никакого отношения к делу с письмом Лас-Каза не имел, то Наполеон заявил: «Если бы я знал об этом и не принял мер, чтобы помешать этому, то я был бы хуже буйного сумасшедшего, которого надо связать. Я предполагаю, что он думает, что существует некий заговор, чтобы организовать мой побег с острова. Я могу с уверенностью сказать, что, когда я покинул Эльбу с восьмьюстами человек и дошёл до Парижа, пройдя всю Францию, у меня в мыслях не было никакого плана заговора, кроме понимания чувств французской нации».

Затем Наполеон послал за Сен-Дени, который делал копию экземпляра дневника Лас-Каза, и спросил его, что это был за дневник. Сен-Дени ответил, что это был дневник, в котором записывалось всё интересное, что происходило со дня вступления на борт корабля «Беллерофонт»; в дневник записывались разные истории о различных лицах, о сэре Джордже Кокбэрне и других. «Как он характеризовался?» — спросил Наполеон. «Так себе, сир». — «Было написано, что я называл его акулой?» — «Да, сир». — «А что было написано о сэре Джордже Бингеме?» — «Только хорошее, и о полковнике Уилксе тоже». — «Было ли написано что-либо компрометирующее о ком-либо?» (названы три или четыре имени) — «Нет, сир». — «Что-нибудь об адмирале Малькольме?» — «Да, сир». — «Говорилось ли там, что я заявил: «Посмотрите на лицо истинного англичанина?» — «Да, сир, он очень хорошо характеризовался». — «Что-нибудь о губернаторе?» — «Очень много, сир», — ответил Сен-Дени, не в силах скрыть улыбку. «Написано ли там, что я сказал: «Это отвратительный человек и его лицо — самое отвратительное из всех, которые я когда-либо видел?» Сен-Дени ответил утвердительно, но добавил, что выражения императора часто смягчались. Наполеон спросил, описана ли в дневнике история с чашкой кофе для губернатора? Сен-Дени ответил, что не помнит этого. «Записано ли в дневнике, что я называл его сицилийским тюремщиком?» — «Да, сир». — «Это его настоящее имя», — заявил император.

Наполеон заговорил о своём брате Жозефе, которого он характеризовал как исключительно выдающуюся личность. «Его добродетели и разнообразие талантов свойственны человеку, которому по сердцу ближе личные проблемы; и именно для них природа и создала его: он слишком добр для того, чтобы стать великим человеком. У него отсутствуют амбиции. Мы с ним очень похожи, но его внешность более привлекательна, чем моя. Он чрезвычайно начитанный человек». Я обратил внимание на то, что каждый раз, когда речь заходила о Жозефе, Наполеон говорил о нём с нежным чувством.

29 ноября. Несколько дней я чувствовал себя плохо из-за болезни печени. Эта болезнь чрезвычайно распространена на острове и часто заканчивается летальным исходом. Обнаружив, что ее симптомы в значительной степени обострились в результате частых поездок, которые я был вынужден совершать в город и в «Колониальный дом», я счёл необходимым обратиться к д-ру МакЛину из 53-го пехотного полка с просьбой обильно пустить мне кровь. В самом конце процедуры в мою комнату вошёл сэр Хадсон Лоу. Я информировал его о том, что заявил Наполеон, а именно: «Какие я могу иметь гарантии того, что в один прекрасный день (когда я почти завершу рукопись истории моей жизни) здесь не появится губернатор и под каким-нибудь предлогом не конфискует ее у меня?» Сэр Хадсон ответил: «Его хорошее поведение и является упомянутой гарантией!»

Вскоре после этого я встретился с Наполеоном в его комнате. Он был весьма доволен тем, что получил свою рукопись о кампаниях в Италии, и добавил при этом, что потребует возвращения и других бумаг. «Этот губернатор, — сказал он, — если бы он обладал каким-нибудь тактом, не стал бы читать работу, в которой его поведение представлено в истинном свете. Его должно было мало обрадовать сравнения, проведённые между ним и Кокбэрном, особенно тогда, когда упоминается о том, что я заявил, что адмирал был грубым человеком, но неспособным на подлый поступок; но его преемник способен на всё. Однако я доволен, что он прочитал это, так как он будет знать наше действительное мнение о нём».

Пока он говорил всё это, моё зрение потеряло ясность, всё стало плыть перед глазами, и я упал на пол в обморочном состоянии. Когда я пришёл в чувство и открыл глаза, то никогда не забуду того, что предстало перед моим взором: это было лицо Наполеона, склонившегося надо мной и рассматривающего меня с выражением большой озабоченности и тревоги.

Одной рукой он расстёгивал воротник моей рубашки, а другой подносил к моим ноздрям флакон с уксусом. Он снял с меня галстук и облил моё лицо одеколоном. «Когда я увидел вас падающим на пол, — сказал он, — то сначала подумал, что вы поскользнулись; но, увидев, что вы лежите без движения, предположил, что вас хватил апоплексический удар; однако заметив, что ваше лицо покрылось смертельной бледностью, неподвижные губы побелели, дыхание практически не ощущалось, а щёки опали, я тут же пришёл к заключению, что это глубокий обморок, или ваша душа покинула этот мир».

В этот момент в комнату вошёл Маршан, которому Наполеон приказал дать мне воды, настоянной на цветках апельсинового дерева, которая была любимым лекарственным средством Наполеона. Когда он увидел меня падавшим на пол, то в спешке порвал шнурок от колокольчика. Он рассказал мне, что приподнял меня с пола, усадил в кресло, сорвал с шеи галстук, опрыскал лицо одеколоном и водой и спросил меня, действовал ли он правильно. Я подтвердил, что он сделал всё, как нужно, как врач, который бы поступил именно так при подобных обстоятельствах; единственным исключением было то, что вместо того, чтобы оставить меня в положении лёжа, он усадил меня в кресло. Когда я покидал комнату, то услыхал, как он полушёпотом приказал Маршану последовать за мной, опасаясь, что со мной произойдёт новый приступ.

1 декабря. Наполеон, осведомившись о состоянии моего здоровья и о воздействии на меня ртути, сказал, что он хотел бы, чтобы Лас-Каз покинул остров, так как его пребывание на острове Святой Елены в течение трех или четырех месяцев не принесет никому никакой пользы. «Следующим, — заявил он, — кого вышлют с острова под каким-нибудь предлогом, будет Монтолон, так как они видят, что он является самым полезным для меня другом, который всегда старается утешить меня и предвосхитить мои желания. Они более несчастливы, чем я. Я никого не вижу; они же служат объектом ежедневных оскорблений и унижений. Они не могут говорить, они не могут писать, они не могут выходить из дома без того, чтобы постоянно не подчиняться унизительным ограничениям.

Я сожалею, что два месяца назад они все не уехали. У меня достаточно сил, чтобы одному противостоять всей этой тирании. Держать их здесь ещё несколько месяцев означает лишь одно: продлить их агонию. После того как они будут высланы, вслед за ними вышлют и вас, и тогда злодеяние будет завершено. Они подвержены любому капризу, который по своему выбору навязывает им деспотичная власть, а они при этом не защищены никакими законами. Он в одном лице тюремщик, губернатор, обвинитель, судья, а иногда и палач; так было, например, когда он схватил этого уроженца Ост-Индии, рекомендованного в качестве хорошего слуги генералу Монтолону этим храбрым человеком, полковником Скелтоном. Губернатор появился здесь и собственными руками схватил этого слугу под моими окнами. Ему больше подходит профессия полицейского агента, чем роль представителя великой страны. Положение солдата лучше, чем их положение, поскольку если ему предъявлено обвинение, то его должны судить в соответствии с существующими правовыми нормами, прежде чем он может быть наказан. В самой худшей подземной тюрьме Англии заключённому не отказывают в газетах и книгах.

Вместо того чтобы делать нас предметом каприза одного лица, — добавил Наполеон, — следовало образовать совет в составе адмирала, сэра Джорджа Бингема и двух членов совета для того, чтобы обсуждать и принимать необходимые меры в отношении нас».

3 декабря. Наполеон послал за мной в час дня. Увидел его в постели, страдающего от головной боли и общего плохого самочувствия, которому предшествовал озноб. Ночью его немного лихорадило. Я порекомендовал ему некоторые лекарственные средства и довольно настойчиво указал на необходимость следования моим советам, особенно по части прогулок вне дома, а также высказал свою твёрдую уверенность в том, что в противном случае его вскоре будет ожидать весьма тревожный приступ болезни. «И тем лучше, — ответил Наполеон, — так быстрее всё закончится».

4 декабря. Написал сэру Хадсону Лоу отчёт о состоянии здоровья Наполеона и о советах, которые я дал ему. Наполеону стало немного лучше. Обратил внимание на то, что Наполеон не в состоянии следовать данным мною рекомендациям совершать прогулки; во-первых, учитывая имеющиеся ограничения и, во-вторых, из-за неистового ветра. Когда же ветер утихает, то отсутствие тени в Лонгвуде заставляет его проводить всё своё время в четырёх стенах своей комнаты.

В Лонгвуд приехал сэр Хадсон Лоу и заявил мне, что генерал Бонапарт взял на вооружение очень плохую манеру поведения, по существу объявив ему войну, когда он (сэр Хадсон) — единственный человек, который мог оказать ему услугу и сделать условия его жизни более комфортабельными. Как заявил сэр Хадсон, граф Лас-Каз значительно изменил свое мнение о нём после их взаимных общений и более не считает губернатора деспотическим тираном, который делал всё, чтобы досаждать французам. В беседе с губернатором граф высказался об изменении своего мнения по отношению к нему и признался, что они (французы) всё представляли генералу Бонапарту в «кровавом свете»[9]. Губернатор сказал, что мне бы следовало попытаться избавить генерала Бонапарта от ошибочного мнения о нём, в отношении которого он жестоко заблуждается.