Чтение онлайн

Многим из тех офицеров 53-го пехотного полка, у которых вошло в привычку наносить визиты госпоже Бертран в коттедж «Ворота Хата», дали понять, что их посещения госпожи Бертран не находят понимания у недавно прибывших представителей власти. Офицеру, стоявшему на посту у коттеджа «Ворота Хата», было приказано докладывать властям имена всех лиц, входивших в дом графа Бертрана. Повсюду были расставлены часовые, чтобы они препятствовали приближению к коттеджу тех лиц, которые хотели посетить «Ворота Хата». Некоторых из них часовые заставляли, включая дам, повернуть назад. У жителей острова и даже у военных и морских офицеров появлялось чувство отчуждённости, близкое к страху, когда на их пути случайно встречались ссыльные. Расспрашивая тех лиц, кто ранее беседовал с Наполеоном или с кем-либо из его свиты, губернатор требовал от них подробные, вплоть до деталей, отчёты о таких беседах. Несколько офицеров 53-го пехотного полка навестили «Ворота Хата», чтобы попрощаться с графиней Бертран (по их собственным словам), и сообщили ей, что они, будучи благородными людьми, не могут принять новые правила общения с французами. От всех лиц, посещавших «Ворота Хата» и Лонгвуд, ожидалось и требовалось, чтобы они в должном порядке представляли подробный отчёт губернатору или сэру Томасу Риду о беседах, которые они вели с французами. Вокруг дома в Лонгвуде и прилегавшей местности были поставлены дополнительные часовые.

3 мая. В течение нескольких дней шел проливной дождь и был густой туман. Всё это время Наполеон не выходил из дому. Но из «Колониального дома» то и дело в Лонгвуд прибывали посыльные и письма. Губернатор явно хотел сам увидеть Наполеона, поскольку у него, очевидно, возникли сомнения в отношении физического присутствия Наполеона в Лонгвуде. Губернатор направил графу Бертрану ряд посланий, в которых твердил о возникшей, по его мнению, необходимости того, чтобы тот или иной его офицер ежедневно видел Наполеона. Он сам часто заявлялся в Лонгвуд и, в конце концов, преуспел в том, что получил возможность минут пятнадцать беседовать с Наполеоном в спальной комнате последнего.

За несколько дней до этого губернатор послал за мной, забросал меня вопросами самого разнообразного толка, касающимися пленника, несколько раз обошёл вокруг дома, заглядывая в окна, и при этом шагами вымеривал план нового рва, который, как он заявил, будет выкопан для того, чтобы помешать скоту нарушать границы поместья в Лонгвуде. Когда он подошёл к углу, образованному соединением двух старых рвов, то обратил внимание на дерево, ветви которого в значительной мере свешивались через ров. Это обстоятельство, судя по всему, вызвало в душе его превосходительства настоящее смятение, поскольку он немедленно потребовал, чтобы я послал за г-ном Портезом, управляющим садами Восточно-Индийской компании.

Прошло несколько мучительных минут, прежде чем я отправил посыльного за этим господином. Губернатор, не отрывавший взгляда от злополучного дерева, потеряв терпение, потребовал, чтобы я лично немедленно отправился за г-ном Портезом и привёл его. Возвратившись с ним, я обнаружил сэра Хадсона Лоу, в нетерпении шагавшего с места на место и пристально созерцавшего предмет, который являлся, судя по всему, источником безмерного душевного смятения. Не тратя времени на размышления, он тут же приказал г-ну Портезу немедленно прислать нескольких рабочих, чтобы выкорчевать дерево, и, прежде чем оставить занятые позиции, вполголоса дал мне указание «присмотреть, чтобы все было сделано как надо».

4 мая. Сэр Хадсон Лоу отправился на встречу с графом Бертраном, с которым имел часовую беседу. Разговор оказался не из тех, который пришёлся бы ему по нутру, ибо, покидая графа, он, садясь на коня, о чём-то раздражённо бормотал и был явно не в духе. Немного погодя я узнал о цели его визита к графу. Он начал беседу с того, что заявил, что французы слишком много жалуются, не имея на то никаких веских причин; что, принимая во внимание их положение, с ними очень хорошо обращаются. За это им следует быть благодарными, а не выступать с какими-то жалобами. Однако, как ему представляется, вместо того чтобы выражать чувство благодарности, они злоупотребляют либеральным обращением. В свою очередь он, губернатор, полон решимости ежедневно убеждаться в том, что Бонапарт действительно находится на острове, а это возможно лишь в том случае, если назначенный губернатором офицер будет в определённые часы навещать пленника. Весь свой монолог губернатор произнес высокомерным, властным, не терпящим никаких возражений тоном, постоянно ссылаясь при этом на великие державы, которые облекли его чрезвычайными полномочиями.

5 мая. Около девяти часов утра Наполеон послал за мной Маршана. Через черный ход я был приглашён в спальную комнату Наполеона, описание которой я постараюсь дать. Размер её равнялся четырнадцати футам на двенадцать, а высота — примерно 11 футов. Стены без карнизов были выстелены коричневой хлопчатобумажной тканью «китайка» и окаймлены по бордюру обычными зелёными бумажными обоями. Два небольших окна без вспомогательных шнуров выходили в сторону лагеря 53-го пехотного полка. Одно из окон было раскрыто и закреплено деревянной щепкой с зазубринами. Занавески на окнах из белого миткаля, небольшой камин, старая каминная решётка с невзрачной деревянной каминной доской, выкрашенной в белый цвет, на которой стоял маленький мраморный бюст сына Наполеона. Над каминной доской висел портрет Марии Луизы и четыре или пять небольших портретов юного Наполеона, один из которых был вышит руками матери. Немного правее висел миниатюрный портрет императрицы Жозефины, а слева — будильник Фридриха Великого, приобретённый Наполеоном в Потсдаме; справа — консульские часы с гравированным вензелем «Б», свисавшие на цепочке из заплетённых волос Марии Луизы с булавки, воткнутой в стенную обивку из «китайки». Пол спальной комнаты покрывал подержанный ковёр, который одно время украшал столовую комнату лейтенанта, служившего в артиллерийском полку острова Святой Елены. В правом углу комнаты была поставлена небольшая простая железная походная кровать, покрытая зелёным шёлковым покрывалом. На этой кровати ее хозяин отдыхал на полях Маренго и Аустерлица. Между окнами — убогий подержанный комод, а слева от двери, ведущей в следующую комнату, — старый книжный шкаф, прикрытый зелёными шторами. В комнате в разных местах стояли четыре или пять стульев с плетеными спинками зелёного цвета. Перед дверью чёрного хода стояла складная ширма, отделанная «китайкой», а между ней и камином — старомодное канапе, покрытое белым длинным покрывалом.

Когда я вошёл в спальную комнату Наполеона, он полулежал на канапе в белом утреннем халате, на нём были белые штаны и такого же цвета чулки. На голове был повязан клетчатый красный платок, а воротник рубашки без галстука расстёгнут. У него был печальный и несколько встревоженный вид. Перед ним стоял небольшой круглый стол с книгами, а на ковре у ножки стола лежала в полном беспорядке груда книг, которые он уже прочитал. Над канапе, у его подножья, лицом к Наполеону, висел портрет императрицы Марии Луизы, державшей на руках маленького сына. Перед камином стоял Лас-Каз, скрестивший руки на груди. В одной из рук он держал какие-то бумаги. От былого великолепия когда-то могущественного императора Франции остался лишь стоявший в левом углу спальной комнаты роскошный умывальник с серебряной раковиной и с кувшином из того же благородного металла.

После нескольких незначительных вопросов Наполеон в присутствии графа Лас-Каза спросил меня на французском и на итальянском: «Вы знаете, что именно в результате моего заявления вы были назначены на должность моего врача. Теперь же я хочу получить от вас точный и правдивый ответ, ответ благородного человека: в каком качестве, вы полагаете, вам предстоит быть — в качестве, в котором был г-н Мэнго, или в качестве врача тюремного корабля и врача пленников? Должны ли вы докладывать губернатору, в соответствии с полученными приказами, о всех пустяках или о моей болезни или обо всём том, о чём я говорю с вами? Отвечайте мне искренно, в каком качестве, как вы полагаете, вам предстоит быть у меня?»

Я ответил: «В качестве вашего врача для того, чтобы лечить вас и членов вашей свиты. Никаких приказов я не получал, кроме одного: немедленно докладывать в том случае, если вы серьёзно заболеете, и только для того, чтобы сразу же получить возможность совета и помощи от других врачей». — «Но сначала получив мое согласие на то, чтобы вызвать и других врачей, — потребовал он, — не так ли?» Я ответил, что, конечно, я сначала заручусь его согласием на это. Затем он сказал: «Если бы вы были назначены тюремным врачом, чтобы докладывать содержание моих бесед губернатору, которого я считаю главарём шпионов, то я бы вас никогда больше не видел. Не думайте, — продолжал он, — что я считаю вас шпионом; совсем наоборот, у меня не было ни малейшего повода усомниться в вашей порядочности, я испытываю чувство дружбы к вам и уважаю ваш характер. Я не мог дать вам большего доказательства этого, чем откровенно просить вас сообщить мне ваше мнение о вашем положении в моём кругу; поскольку вы являетесь английским подданным и оплачиваетесь английским правительством, то вполне возможно, что вы обязаны делать то, о чём я вас спрашивал».

Я повторил мой ответ и добавил, что в моём профессиональном качестве я не считаю себя принадлежащим к какой-либо конкретной стране. «Если я серьёзно заболею, — заявил Наполеон, — то ознакомьте меня с вашей точкой зрения и получите согласие на приглашение других врачей. В те дни, когда я находился в подавленном состоянии и испытывал душевное расстройство из-за того обращения, которому я здесь подвергаюсь, что и мешало мне выходить из дома, чтобы не портить другим жизнь своим настроением, этот губернатор вознамерился прислать ко мне своего врача под предлогом наведения справок о моём здоровье. Я попросил Бертрана сообщить ему, что у меня нет достаточного доверия к его врачу и если бы я действительно серьёзно заболел, то послал бы за вами, за врачом, к которому испытываю полное доверие, но что в данном случае я не нуждаюсь во враче и хочу только одного, а именно, чтобы меня оставили в покое.

Насколько я понимаю, он дал указание офицеру входить в мою комнату, если я не выхожу из дома. Любой человек, — продолжал Наполеон, — кто попытается силой войти в мою комнату, станет трупом в тот момент, когда он вступит на её порог. Если этот человек после этого будет вновь есть хлеб и мясо, то тогда я уже не Наполеон. В этом я настроен самым решительным образом; я знаю, что после этого буду убит, ибо что может сделать один человек против целого вражеского лагеря? Я слишком много раз встречался со смертью лицом к лицу, чтобы бояться её. Недавно я сказал губернатору, что если он хочет покончить со мной, то для этого у него есть очень хорошая возможность направить кого-нибудь ко мне. Я немедленно превращу в труп первого же, кто войдёт в мою комнату, и тогда, конечно, меня казнят, а губернатор может написать домой в Англию своему правительству, что Бонапарт был убит в драке. Я также сказал ему, чтобы он оставил меня в покое и не мучил своим ненавистным присутствием. Мне приходилось встречаться с пруссаками, татарами, казаками, калмыками и прочими, но никогда прежде в моей жизни я не лицезрел столь уродливого и неприятного лица».