Чтение онлайн

— Я слушаю! — в который раз повторил Зайцев.

— Хорошо. Прежде всего ты должен знать, что мы с тобой живем в разных городах. И каждый живет в своем городе. Ты вот где живешь, где дни и ночи проводишь? Прокуратура, милиция, камера, носишься в машине с зарешеченными окнами, общаешься с толстогубыми грабителями. У меня свой город — типография, редакция, передовики производства, обязательства, красный флажок на станке, красивая девушка Валя, которая сегодня очень куда-то торопилась…

— Парень у нее, — обронил Зайцев. — А вчера у него было ночное дежурство, вот она и пошла в кино одна. Жаль мне тебя, Ксенофонтов, жаль.

— А что касается этого радиолюбителя, то все настолько просто, настолько… Помнишь, ты сказал, что он в магазине телевизор включил?

— Ну и что? — насторожился Зайцев.

— А время ограбления?

— После двадцати двух…

— А помнишь, как на набережной я газету купил?

— Помню. Но ты ее и не читал… Свернул в трубку, и все.

— Как ты думаешь: зачем я ее купил? Ведь редакция газеты получает, зачем мне покупать?

— Черт тебя знает… Купил и купил. Делов-то!

— Эх, старик… Ничего в жизни не бывает просто так… Даже газету человек покупает с какой-то мыслью. А тебя эта моя глупая покупка никак не насторожила, не озадачила… Равнодушный ты человек, Зайцев, безразличен к людям. А может, и ничего, работай… Газету я не читал, но заглянуть в нее заглянул. Прямо у киоска. Газета-то вчерашняя!

— Ну и что с того, что она вчерашняя?! — закричал Зайцев, уже не сдерживаясь.

— Меня интересовала программа телевидения. Вчерашняя.

— Ну? Ну?!

— Я хотел узнать, что же показывали после десяти вечера. А показывали, оказывается, футбольный матч… «Днепр» — «Бавария». Вопросы есть?

— Ну, показали матч… А дальше?

— Что же это за грабитель такой, который, забравшись в магазин и нагрузившись транзисторами, не может удержаться от того, чтобы телевизор включить? Что за человек такой? Или, думаю, дело в передаче? Может, показывали нечто необыкновенное? Да, показывали игру сильнейших команд континента. Понял? Кто же не может удержаться, чтобы не взглянуть на матч хоть одним глазком, даже рискуя свободой и независимостью? Болельщик. Отчаянный, безрассудный, безумный болельщик. Где водятся такие болельщики? В парке водятся. Ты вот живешь в своем криминальном городе, а в города других людей не наведываешься. А я наведываясь. Поэтому я сижу в кресле и слушаю, как ты тут козлом заливаешься. Тоже еще! Душа у него, видишь ли, пылает, душа у него горит! — Ксенофонтов взбрыкнул ногами и захохотал в полном восторге от своей выдумки.

Ксенофонтов еще раз окинул взглядом свой очерк, напечатанный на второй полосе, оценив его расположение, название, полюбовался размером. И откинулся на спинку стула, чтобы солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву деревьев, упали ему на лицо. Усы Ксенофонтова на солнце отливали медью, в комнате пахло типографской краской от свежего вороха газет, и в каждой был его очерк о таксисте Апыхтине, который не только доставляет пассажиров по адресу, но и сдачу, случается, отсчитывает, и может даже помочь выставить чемоданы из багажника. Да, хороший человек этот Апыхтин, и слава им вполне заслужена. Глядишь, подбросит как-нибудь в неурочный час, чего не бывает, подумал Ксенофонтов, и рука его привычно потянулась к телефону.

— Следователя Зайцева, пожалуйста!

— Он на задании. Позвоните попозже.

Положив трубку, Ксенофонтов так и остался сидеть, не снимая руки с телефона. И хотя за последнюю минуту в мире ничего не изменилось, Ксенофонтов, как и прежде, сидел в белой рубашке с закатанными рукавами, нарядно осыпанной солнечными зайчиками, благодушное настроение уходило из него, как воздух из проколотого мяча. Ксенофонтов остро ощутил уязвленность. Где-то рядом происходят события, решается чья-то непутевая судьба, а он ничего не знает, ничто от него не зависит, никому он не нужен…

Он вспомнил, что и вчера не разговаривал с Зайцевым, а несколько дней назад, когда удалось поймать друга по телефону, голос у того был какой-то нетерпеливый, Зайцев отвечал невпопад, если не сказать — с раздражением. Пожалуй, все-таки с раздражением, подумал Ксенофонтов, чтобы ощутить обиду сильнее.

Почему-то вспомнилась девушка, которая не пришла к нему на свидание в позапрошлом году, более того, вышла замуж за алкоголика, любит его поныне, а на Ксенофонтова при встрече смотрит без всякого сожаления. Обидно. Вспомнилась двойка, которую с непонятным наслаждением влепила ему учительница математики лет пятнадцать назад. Теперь-то он понимает, что поступила она в полном противоречии с учением замечательного педагога Сухомлинского.

— Так, — протянул вслух Ксенофонтов, складывая газету. — Вот, оказывается, какие мы… Лучшие друзья таятся и не могут сказать душевное слово. Да, мы готовы признаться в суевериях и невежестве, дескать, дурного глаза боимся, нечистой силы остерегаемся и потому молчим. На сама-то деле своих же друзей опасаемся. Не брякнуть бы лишнего, чтобы не выдали тайну твою заветную, надежду трепетную, не пустили бы по миру твои сомнения, мысли твои крамольные, страхи ночные. А то, глядишь, выводы кто нехорошие сделает, вопрос задаст строгим голосом. И нечего тебе будет ответить, нечем оправдаться, поскольку вопрос-то задается не для того, чтобы ты отвечал на него, а чтоб осознал свою зловредность и приготовился к испытаниям. Наши страхи сделались настолько привычными, что не видим мы в них безнравственности, а свою осторожность называем мужественной сдержанностью и даже готовы восхититься собой. А вот обменяться с другом услышанным, понятым, тем, что озарило тебя, кажется противоправным, будто не друг перед тобой сидит, которого знаешь с детского сада, а матерый шпионище с ампулой цианистого калия, вшитой в воротник, враг с бесшумным пистолетом за поясом и тайным номером, выколотым под мышкой… — продолжал расковыривать в себе обиду Ксенофонтов. — А если и появляются друзья, то только для того, чтобы убить время, убить здоровье, посмеяться над анекдотом о несчастном муже, вернувшемся из командировки совершенно некстати, да похлопать друг друга по оплывающим плечам…

Обида все глубже просачивалась в душу Ксенофонтова, и он даже вздрогнул, когда неожиданно зазвенел телефон.

— Да! — сказал он недовольно, поскольку ценил свои обиды и расставался с ними неохотно.

— Привет. Ты меня искал?

— Зайцев?! — счастливо воскликнул Ксенофонтов и мгновенно забыл о том, как горько ему живется. — Ну, старик, я уже начал беспокоиться! Может, думаю, тебя насквозь прострелили, может, думаю, в жизненно важных местах…

— Пока не продырявили, но до полного отощания довели.

— Все понял! Встречаемся через десять минут.

— Не возражаю! — сказал Зайцев и бросил трубку. Это Ксенофонтов увидел — следователь не положил, а именно бросил трубку, кому-то на ходу махнул рукой, посмотрел на часы и выскочил в дверь. Иначе он не поспел бы за десять минут в вареничную.

А все-таки друзья остаются, несмотря па жестокие жизненные неурядицы, обиды и недоразумения, успокоенно подумал Ксенофонтов. И ни слава их не может разлучить — он взглянул на свой очерк, — ни самые опасные преступления.

В вареничной стоял влажный и горячий запах вареного теста. Озабоченные посетители шарили глазами в поисках свободного места, бегали в моечную за вилками и ложками, ополаскивали стаканы у рукомойника. Распаренные женщины недовольно покрикивали на них из кухни, поддавали ногами какие-то тряпки, а оробевшие посетители отворачивались, стараясь не видеть ни самих женщин, ни масляного пола, ни сумрачных внутренностей вареничной.

Ксенофонтову до прихода Зайцева не без труда удалось взять две порции вареников, четыре компота и занять места у наглухо заколоченного и задернутого сероватыми гардинами окна. Маленький худощавый Зайцев быстро протиснулся между столиками, сел перед Ксенофонтовым, шумно вздохнул.