Чтение онлайн

То была голова старой лошади, эту лошадь, давно уже ни к чему негодную, тщательно берегли для этого случая.

Точно также, в угоду древнему языческому поверью, опрокинули целую массу горящих головней и устроили их так, что они составляли две огненные стены, между коими бегали молодые люди, и потом перескакивали через большой костер при криках удивления или свистках зрителей. Эбергард объяснял своей дрожавшей юной подруге, что нестройные крики, слышанные ею вдалеке, исходили из всех окрестных ферм, благосостояние которых будет зависеть от прохода скотины через огненный забор. Понятно, что животные были менее, чем их хозяева, убеждены в необходимости такой церемонии. Шум, смятение и крики были действительно ужасны. Что-то страшное слышалось в проклятиях, в ругани толпы, когда какое-нибудь обезумевшее от страха животное бросалось на своих мучителей. Зато радость не имела границ, когда какой-нибудь баран или козел, после некоторого сопротивления, храбро решался наконец пройти через огонь. Когда хоть одна корова или хоть один баран, принадлежащие к стаду какой-нибудь фермы, решались на такой подвиг, то почти всегда и остальные следовали их примеру. Тогда хозяину оставалось только стоять настороже по другую сторону и смотреть, чтобы ожегшаяся скотина не бросилась в какую-нибудь пропасть. Боровы, эти специальные пополнители немецкой кухни, оказывались самыми упрямыми. Некоторые из них, после многих толчков и побоев, решались пробежать по страшной аллее; но дойдя до середины, обыкновенно бросались в сторону или назад, кидались под ноги мучителей, опрокидывали их и заставляли изрыгать одуряющие ругательства. Огромная свинья, сопровождаемая многочисленной семьей, с такой быстротой кинулась в огонь, что можно было опасаться, чтобы некоторые из членов ее семейства не последовали китайскому изобретению жарить поросят живыми. Однако владелец их, угольщик Йовст, пересчитав, нашел всех налицо.

Вся скотина Адлерштейнского замка должна была подвергнуться той же участи. Эбергард, нисколько не интересовавшийся хрюканьем свиней и блеянием баранов, улыбнулся, когда большая черная коза, видевшая на своем веку несколько Ивановых дней и державшаяся настороже, опрокинула старика Гатто и, прыгнув с быстротой лани, исчезла во мраке, нисколько не заботясь о толках, происходивших в народе по поводу цвета ее шерсти, как нельзя более подходящего к мрачным таинствам Вальпургиевой ночи.

Но когда очередь дошла до лошадей, Эбергард не очень-то весело смотрел, как их гонят в огонь.

Шнейдерлейн изо всех сил схватил белую лошадь Эбергарда, та, приложив уши, расширив ноздри, выпучив глаза от страха и твердо упершись передними ногами, сопротивлялась что было мочи, и при каждом ударе хлыстом только пятилась назад и лягалась. Христина прошептала:

– О, не позволяйте ее так мучить!

Но Эбергард не слыхал ее голоса, и тотчас закричал:

– Эй! Подождите меня!

И отправились к лошади, еще раз крикнув, чтобы ее не били.

Лошадь стихла, как только услыхала голос хозяина, Эбергард подошел к ней, и, взяв поводья у Шнейдерлейна, начал с ней разговаривать и ласкать ее мягкую гриву Во всяком случае ропот, слышавшийся в толпе, доказывал ему, что избавить лошадь от путешествия по огню было бы дело гибельное. Барон старался ободрениями и ласками провести лошадь вперед, но бедное животное, сделав несколько шагов, опять попятилось назад в таком ужасе, что у Эбергарда духу не хватило принуждать его идти далее; он поворотил поводья и объявил, что более мучить лошадь не следует.

– Напрасно наш милостивый барон так делает, – сказало общественное мнение устами старого крестьянина Ульриха, того самого, что принес в жертву лошадиную голову. – Да сохранит Бог и его и белую лошадь в течение нынешнего года!

Смутный ропот толпы подтвердил эти слова. Начали толковать о непокорных поросятах, которые потом никак не попали в колбасы и сосиски; о баранах, что избавившись от прохода через огонь, попали в пасть волкам, и об упорном лошаке, кости которого найдены были на дне пропасти.

Сама старая Урсела не на шутку была встревожена. Но между тем началась новая церемония. Молодой барон захотел сам пустить горящее колесо вниз по холму. Этим должно было завершиться празднество. Христина, спрятанная в тени у входа в пещеру, видела совершение этого обряда, также оставшегося от древнего поклонения Велесу.

Колесо, уже пылавшее со всех сторон, вынули из костра и потащили на площадку, самую ровную, по направлению к потоку. Если колесо прокатится ровно и прямо и потухнет только тогда, как упадет в воду, – значить деревня будет благоденствовать; и в особенности надо ожидать всякого благополучия, когда колесо перескочит через узкий канал, как бы желая выйти на тот берег. Подобные результаты бывали во времена добрых баронов Эббо и Фриделя; но с тех пор, как теперешний барон отлучен от церкви, колесо ни разу еще не катилось как следует. Но так как молодого барона за последний месяц видели два раза у обедни, то на него возлагались большие надежды. Послышался громкий крик, служивший сигналом, чтобы народ отодвинулся. Эбергард с важным видом принял подаваемую ему перчатку для предохранения руки от ожога, наставил колесо и, дав ему сильный толчок, пустил его вниз по холму, посреди криков и поспешного бегства любопытных, собравшихся толпой даже на том месте, по какому должно было катиться огненное колесо. Встретило ли колесо какое-нибудь препятствие в своем беге, или барон не сумел дать ему настоящего направления, но только колесо вдруг уклонилось от желанной линии, повернуло направо, не внимая мольбам, какие к нему воссылались, как бы к существу одушевленному и, минуту спустя, упало совершенно обуглившееся, не пробежав и четверти определенного пространства.

Зрители разошлись в мрачном молчании. Сам Эбергард почувствовал какое-то смутное недовольство, когда подошел к Христине. Он окутал ее своим плащом и собрался отправиться в замок, когда глаза его достаточно отдохнув от поразившего их света и ему можно будет пуститься по опасным горным дорогам.

Эбергард смело вступал в борьбу с судьбой; понятно, что все зловещие предзнаменования встревожили его, тем более, что Христина смутно чувствовала, как странно было верить этим предзнаменованиям. Христине казалось, что она видела какой-то дикий, непонятный сон с тех пор, как отец оставил ее, и хотя она понимала, что не могла никаким образом воспротивиться браку, все-таки осуждала сама себя; она с ужасом думала о будущем и более всего опасалась гнева старого барона и баронессы.

Сказав несколько слов, Эбергард молча погрузился в заботы о предохранении жены от опасностей, предстоявших на пути; он часто нес ее на руках, боясь, чтобы она не упала. Ночь была одна из самых коротких в году; только что народившийся молодой месяц бросал бледноватые лучи на скалы, тени которых отражались на дне оврагов. Потешные огни, как лучезарные светильники, виднелись чуть не на каждом холме, а огни, светившиеся в окнах замка, казались среди темной массы зверскими и кровожадными глазами какого-нибудь злого духа.

Прежде чем перейти подземный мост, Эбергард остановился, снял с руки кольцо и положил его на грудь; потом, взяв руку жены, сделал тоже самое и с ее кольцом.

– Увы! сказала Христина. – Так вы хотите, чтобы союз наш оставался в тайне?

– Да, моя малютка; иначе мне придется отыскивать тебя по подземельям замка; а почем знать? может быть тебя сожгут на горе за то, что ты приколдовала меня. Нет, моя дорогая! Если бы дело шло только об отце, я сумел бы его заставить полюбить тебя; но мать… ей я не могу доверять! Но все это не надолго. Ты знаешь, мы хотим мириться с императором; я поступлю на службу к эрцгерцогу Альберту, и тогда ты появишься на свет Божий, как моя молодая баронесса и познакомишь меня с городскими обычаями.

– Ах, я боюсь, что мы совершили большой грех, – прошептала бедная новобрачная.

– Ну, ты в этом нисколько не виновна, – отвечал Эбергард. – А меня этот грех предохранить Бог знает от скольких смертных грехов! Смелее же, моя возлюбленная! Ни кто никакого зла тебе не сделает, пока тайна будет сохранена.

Христине оставалось только подчиниться своей участи; но все же какой грустный свадебный вечер: войти в дом мужа, видя перед собой в перспективе подземелье! Чувство стыда и разочарования заставило ее вздрогнуть от ужаса, когда она услыхала грозный голос старой баронессы.

Правда за ужином Христина села рядом с молодым бароном, но как мало походила она на новобрачную! Христина думала о своей мирте, за которой бесполезно наблюдала Барбара Шмидт, о долгих упорных ухаживаниях женихов в Ульме. Представлялась ей торжественная депутация, какая должна бы явиться с предложением к ее дяде, обмен клятв в присутствии целого собрания родственников, друзей, подруг. Виделось приданое, свадебная корзина, свадебные подарки, выставленные на показ и удивление соседям; а вот и поезд, приехавший за невестой, роскошный пир с оркестром музыки, стол, уставленный всевозможными яствами. Наконец на косы новобрачной надевают куафюру матроны… всюду слышатся веселые клики и поздравления.

Бедная Христина! Когда она осталась в своей комнате, довольная, что отец ее не вернулся, то горько заплакала, вспомнив, как виновата она перед дядей и теткой. Но тщетно будут ждать они теперь свою маленькую Христину, – для них она уже не существует более! Правда брак ее освящен церковью; но странно сказать, прежде реформации, у горожан обряд этот считался только как бы добавлением к гражданскому браку, и даже подчас как бы средством избегнуть необходимости получить согласие родителей. Однако все же брак в церкви был единственным утешением Христины; она сознавала, что имеет право любить Эбергарда всем сердцем, всей душой… О! Для Христины было в тысячу раз лучше носить простые девичьи косички для него, чем миртовый венок для другого!