Голубое и розовое
Шрифт:
Женя. Половина двенадцатого… Никто не придет.
Зина. Батюшка пришел же!
Рая. Батюшка через дом отсюда живет. А других учителей никого нет.
Зина. И учениц тоже… Из приходящих никто не пришел. Одни мы, пансионерки…
Женя. И что это Нянька, право, какой! Пошел и пропал… Шлепает где-то, старый черт!..
Зина (Жене, строго). Говеешь, а чертыхаешься! Это грех!
Женя (огрызаясь). Ну и пускай грех! Вот возьму и нарочно сто раз подряд скажу: черт, черт, черт, черт!
Зина (заткнула уши). Я не слушаю! Не слушаю! Не слушаю!
Женя вдруг насторожилась, вскочила на подоконник. Остальные кричат: «Что? Что?»
Женя (разочарованно). Ничего… Мне показалось, копыта стучат…
Зина (выглядывает в окно). Пусто на улице. Никого!..
Женя. Вымерли, что ли?
Рая (предостерегающе). Ворона идет!..
Ворона быстро входит, кутаясь в платок.
Ворона. Что, Грищука здесь нет? И не приходил еще? Странно… (Уходит.)
Женя. И Вороне зачем-то Няньку нужно!..
Зина. Еще бы! Он сегодня на всю гимназию один, никто не пришел.
Рая. Да и его зачем-то в полицию вызвали…
Женя. В полицию?
Рая. В полицию.
Маруся (оторвавшись от писанья). А ну вас! Бубните тут, я и написала: «Сел Пугачев на коня, поскакал в полицию».
Женя. А ты брось писать! Ни к чему это твое писанье, ни к чему!
Маруся. Почему так?
Женя. Всю «Капитанскую дочку» печатными буквами переписывать? Да ты сто лет писать будешь!
Маруся. Зато уж если и второй номер Мопсе попадется, ничьего почерка нету, одни печатные буквы… Кто писал, не знаю, а я, дурак, читаю…
Женя. И писал тоже дурак… Сто лет писал, а читать никому не пришлось! (С сердцем стукнула кулаком по книге.) А Няньки все нету! Черт!
Зина. Опять чертыхаешься! Нам сегодня на исповедь идти, про это ты помнишь?
Женя. Ох, я и забыла! Еще и это удовольствие!
Зина (строго). Церковь — это не для удовольствия!
Женя. Верно, Зиночка, это для скуки.
Зина. И все-таки все люди в церковь ходят!
Женя. Мой дедушка не ходил! И меня не водил. (Внезапно обрушивается на Марусю.) Я тебе говорю, Маруська, брось писать! Никому это не нужно — скука!
Маруся. Так ведь надо же второй номер журнала. Обложка готова, а середки нету. И ты же первая выдумала: «Журнал! Журнал! Пушкина писать!»
Женя. Так ведь это когда было!
Зина. Три дня тому назад…
Женя. Тогда «Капитанская дочка», было интересно, а теперь нет.
Маруся. Так про что же нам писать? Про что интересно-то?
Женя (тихо). А вот про что… (Показала на окно.) Про то, что там.
Маруся (после паузы). Да. Я вот тоже все думаю: куда они тогда шли? Зачем?
Женя. Нянька говорит: голодные… хлеба требуют…
Зина (недоверчиво). Ну-у-у-у!.. Хлеб в лавке купить можно!..
Женя. А если у них денег нету?
Маруся. Ну хорошо… Ну голодные, хлеба хотят… Так за что же в них стреляли?
Женя. Не знаю…
Маруся. Мальчик тот, что впереди шел, флаг нес… Его, верно, ранили — он упал…
Женя (тихо). Это Блюмин брат был.
Зина. Блюмы? Нашей Блюмы? Шапиро?
Женя. Да. Только ты смотри, Зина, никому. Если узнают, Блюму могут исключить…
Зина. Ну, кому я буду говорить!..
Маруся. А Блюма уж два дня в гимназию не приходит. С того самого раза!
Женя. Оттого, верно, и не приходит, что с братом что-нибудь… Вот Нянька придет, расскажет. И газету принесет.
Входит Катя, подошла к Жене, отогнула уголок фартука.
Катя. Здрасте! Голубое!..
Женя (огрызаясь). Здрасте! Полосатое! Я в это больше не играю.
Катя. Ну, а как ваш журнал?
Женя. Никак…
Катя. Вы же его потихоньку писать хотели?
Маруся. Расхотели…
Катя. Вот как! А почему Блюма уже два дня не приходит?
Женя. Не знаем. Так и скажи Мопсе: про Блюму не знаем и журнал не пишем…
Катя. При чем тут Мопся?
Маруся. У нас ни при чем, а у тебя при чем!
Катя. Как вам не стыдно!
Входят Хныкина и Шеремет.
Шеремет. А, вот и наши незабудудки!.. Бонжур, незабудудки!..
Хныкина. Поцелуйте от нас капитанскую дочку!
Женя. Еще захочет ли она с вами целоваться!
Шеремет. Твое счастье, Шаврова, что я сегодня на исповедь иду… Сказала бы я тебе! (Хныкиной.) Тонечка, как подумаю про исповедь, я вся дрожу!..
Хныкина. Ну, успокойся, успокойся… (Объясняет другой девочке.) Она ведь батюшку обожает!