Чтение онлайн

полный эмоций и здорового задора. Глядя на него я поражался

и радовался: какая мощь внутреннего огня, откуда взялось

столько духовных сил? Или он хранил и берег их на этот,

особый, случай, чтоб достойно, под занавес, спеть свою

лебединую песню? Я догадывался: он поет ее для Ларисы,

ради нее. Понимала это и она. Я тайком наблюдал за ней.

Сжавшись в пружину, она сосредоточенно и самозабвенно

смотрела на сцену, вытянув вперед голову и даже не

обращала внимания на Виталия, который бесцеремонно

прижимался к ней и пытался что-то шептать ей на ухо. Она

казалась завороженной и отключенной, вобравшей в себя два

чувства: волнения и радости.

В антракте мы прогуливались в фойе, делясь

впечатлениями. Виталий не жалел громких слов по адресу

507

Богородского, притом самым его излюбленным было слово

"мощный". Лариса сдерживала свои эмоции, она лишь молча,

кивком головы, выражала свое согласие с Ворониным. Ко мне

подошел генерал, и к радости Виталия, отвлек меня от

Ларисы. Генерал напомнил, что в понедельник мы должны

встречаться с ветеранами воздушной армии, то есть

Богородский, Воронин и я. Пока мы разговаривали с генералом

мое место возле Ларисы занял депутат Госдумы, из фракции

КПРФ, молодой, разбитной юрист, довольно импозантной

наружности, самоуверенный, но ненавязчиво учтивый. Лариса

привлекала мужиков. Даже почтенный генерал

полюбопытствовал у меня, кто эта "обаятельная особа, на

которую поэт и депутат положили глаз". "Но и ты не стал

исключением, - по-дружески подмигнул я и удовлетворил его

любопытство: - Хорошая знакомая Лукича. Поклонница его

таланта". "Да, талант у Егора от Бога", - согласился генерал.

Устав от бурной атаки Воронина, она, очевидно,

преднамеренно в пику поэту уделяла внимание депутату, и

этим досаждала любвеобильному стихотворцу. После

перерыва во втором отделении дали сцену из "Булычева". И

здесь Богородский показал себя во всем блеске своего

могучего артистического дарования. В эту роль он вкладывал

себя всего до остатка. По своему характеру Булычев был ему

ближе Сатина, привлекательней своей прямотой,

искренностью, открытостью, афоризмами речи: "Одни воюют,

другие воруют. . Воровство дело законное". "Колокольным

звоном болезни не лечат". "Разбогатели от нищего Христа".

"Хороших людей мало. Хорошие редки, как фальшивые

деньги". Эти и им подобные фразы Лукич произносил с особой

интонацией, чтоб они накрепко входили в душу, врезались в

память и долго звучали в сознании. Зал восторженно

аплодировал. Последняя сцена проходила уже без Лукича, и

он появился вместе с другими актерами перед закрытием

занавеса но уже без грима в черном парадном костюме, на

лацкане которого сверкали золотом две медали сталинского

лауреата, орден Ленина и орден Трудового Красного знамени.

Официальный представитель власти жестом руки попросил

внимания зрителей, подошел к микрофону и зачитал указ

президента о награждении Народного артиста России Егора

Лукича Богородского орденом "За заслуги перед Отечеством

второй степени". В зале раздались вялые хлопки, под которые

правительственный чиновник попытался вручить артисту

награду. Но Лукич решительным жестом отстранил от себя

508

чиновника и подошел к микрофону, пророкотал, делая паузы

между словами:

– Господа... товарищи... друзья! - В напряженном,

взволнованном голосе его прозвучали металлические ноты.
– Я

благодарю вас, что пришли на мой последний спектакль,

который завершил мой долгий творческий театральный путь.

Мне горько и обидно, что этот путь окончился в позорное и

трагическое для нашего Отечества время. - Он сделал

внушительную паузу, словно собирался совершить какой-то

чрезвычайный поступок, медленно поднял голову, устремив

взгляд в конец замершего зала, дрогнувшим голосом

продолжал: - Великий Микеланджело сказал: "достигнув в

подлости больших высот, наш мир живет в духовном

ослеплении. Им правит ложь, а истина в забвении. И рухнул

светлых чаяний оплот. ." Если б гений предвидел, что сотворят

в конце двадцатого века с моей Россией самые

омерзительные, двуногие отбросы рода человеческого,

которые суют мне, как подачку окропленный кровью невинных

жертв кусок металла...
– И вновь задумчивая, звонкая пауза,

прерванная решительным, как удар меча, стальным голосом: -

Совесть гражданина и честь артиста не позволяют мне

принять этот сгусток крови, как знак позора и унижения.

Он энергично поклонился в зал и, резко повернувшись,

твердо зашагал за кулисы. Несколько секунд зал молчал в

растерянном оцепенении. Вдруг мы, то есть Лариса, Воронин,

я, Ююкины ударили в ладоши, и как морская волна, поднятая

ветром, подхватила аплодисменты и уже шквал,

прокатившийся по залу, выбрасывал голоса "Браво!",

"Молодец!", "Слава Богородскому!"

Откровенно говоря, я не рассчитывал на такой

решительный шаг Лукича и тем более на бурный, солидарный

восторг зала, наполовину состоящего из "новых русских", тех

самых, кому в лицо плюнул Народный артист СССР Егор

Богородский. Что это, чувство стадности: одна птица

вспорхнула и другие тут же подхватились.

– Не думаю, что только инстинкт стадности, - ответил на

мое замечание депутат. - Новые русские, даже хапнувшие

миллиарды и соорудившие себе дворцы в России и на Кипре,