Чтение онлайн

Он ответил:

— Командующий 3–й воздушной армией генерал–майор Громов. — Предъявив документы, спросил: — Не можете ли дать машину до 1–й воздушной?

«Эмка» была неисправна, пришлось вызвать машину из 1–й ВА.

Прославленный летчик, известный всему миру герой скромно выслушал вопросы летчиков, кратко и четко на них ответил, затем, когда за дорогой промелькнула мчавшаяся на аэродром машина, вежливо попрощался.

9 сентября

Всякий раз, когда нам становилось трудно, мы говорили себе: «Взгляните на Дубинина». Всякий раз, когда нас одолевала печаль, мы говорили: «Посмотрите на

Дубинина». Всякий раз, когда нас терзало сомнение, мы вспоминали: «Таков ли Дубинин?» Всякий раз, когда мы говорили о мужестве, перед нами вставал светлый образ Дубинина, и когда нам был нужен пример человеческой стойкости, большевистского дерзновения и благородства, мы с восхищением смотрели на коммуниста Дубинина.

11 сентября

Майор Жигарьков осунулся за эти дни, постарел, он и сейчас не оправился от удара — сидит за столом, смотрит на фотографию друга, и по щекам его катятся слезы.

Павел Михайлович Бартош крепится: он работает почти круглосуточно, внимательно следит за всем сложным хозяйством полка и вместе с командиром разрабатывает проект памятника военкому и его товарищам.

Александр Георгиевич Савин — инженер 1–й эскадрильи полка, после войны парашютист–испытатель, вспомнил, что на надгробье Дубинина и всего экипажа были выбиты стихи, написанные Горбатенковым:

Остановись, прохожий человек, Почти их память вдохновенным словом. Они сражались за двадцатый век, Век, озаренный пламенем багровым.

«Он много труда вложил в работу по составлению некрологов, писем родным погибших, в том числе и письмо жене Дубинина после его смерти было написано им. Многочисленные надписи на памятниках были сочинены им. В эти произведения он вкладывал частицы своей души, и потому от них веяло большой теплотой. Он очень любил людей и отдавал им все, что мог», — написал мне В. И. Кононенко. Он, в свою очередь, любил Василия, летал с ним, учил его штурманской науке, ценил как друга.

23 декабря

Почта долго вертела открытки Сонюшки. Наконец сразу пять принес почтальон. Бодрым, хорошим духом веет от них. «Мне хочется быть рядом с тобой. Если бы не маленькие дети, пошла бы с оружием против врага».

Хорошее слово «верность». И нет его крепче в быту и походе. Если подруга в тылу умеет трудиться и ждать, мужу ее на войне легче врага побеждать. Верный такому закону, обращаюсь к

Тебе, любимая

Под Ельней было: сутками не спали — Мешала орудийная гроза, Но предо мной как огоньки мелькали Твои чуть–чуть раскосые глаза. Свистели пули, завывая звонко, Строчил с холма немецкий пулемет. Я думал о беспомощном ребенке, Что родился в окровавленный год. Я думал о дочурке в избах хилых, Чья жизнь мне бесконечно дорога, И делал все, что было в моих силах, Чтоб опрокинуть подлого врага. Я думал о страданиях народных, О подожженной немцами стране И чувствовал: в дерзаньях благородных Ты, как боец, сопутствовала мне. Когда нас в путь далекий отправляют Громить врага, без промаха разя, Мне кажется, меня сопровождают Твои чуть–чуть раскосые глаза. И оттого становится мне легче, И подвиг мой по–воински высок, И это значит: час желанной встречи, Поверь мне, дорогая, недалек.

11 января

На рассвете ушел в 1–ю В А.

Подполковник Б. А. Андросов — заместитель начальника штаба по политической части — предложил перейти на работу в армию.

Долго и убедительно доказывал он необходимость переменить профессию, расти на другой работе, отдавать свои силы и знания большому делу. Всем сердцем я был благодарен ему за внимание, заботу и чуткость, он напоминал собой в эти часы Дмитрия Андреевича Фурманова — те же ум, простота и учтивость, — но я никак не мог согласиться с одним: отказаться от риска, уйти с поля боя, не сражаться с врагом непосредственно.

Вот почему я запростестовал и, как только мог, просил подполковника не отрывать меня от горячего дела.

26 января

Мороз. Солнце. Ни облачка. Аэродром гудит. Беспрерывно взлетают и садятся «ПЕ-2», «ИЛы», «УТИ-4», «У-2», «Дугласы», «Чайки».

Полк сделал 18 вылетов на разведку аэродромов, дорог, оборонительных рубежей, коммуникаций и тыла врага.

27 января

Советское Информбюро порадовало новым известием: ликвидация сталинградской группировки противника подходит к концу. Два–три дня напряженной работы, и гитлеровская многотысячная банда, окопавшаяся в развалинах разрушенного города, будет полностью истреблена.

В последний день января Горбатенкова вызвал начальник отдела кадров — высокий тучный полковник, сухо и отчужденно поздоровался, посмотрел отсутствующим и безразличным взглядом, показал на стул.

Разговор был краткий и довольно официальный, похожий на следовательский допрос.

— Фамилия?

— Горбатенков.

— Звание?

— Техник–лейтенант.

— Что делаете?

— Летаю.

— А почему техник–лейтенант?

— Окончил техническую авиашколу.

— А как попали на самолет?

— Переучился.

— Почему звание не переменили?

— Это от меня не зависит. Впрочем, наше командование давно уже ждет результата из 1–й воздушной.

— Сколько боевых вылетов?

— Пятнадцать.

— Награждены?

— Нет.

— А почему нет награждений?

— И сие от меня не зависит. Видимо, не за что награждать.

— Странно. По приказу наркома за десять боевых вылетов положена награда… Образование?

— Высшее.

— Что окончили?

— Факультет языка и литературы Смоленского пединститута.

— Литературу не забыли?

— Кое-что помню.

Еще несколько вопросов в протокольном стиле, и полковник встает — разговор окончен.

Уже стоя за дверью кабинета начальника отдела кадров в ожидании очередного вызова, Горбатенков пытался разобраться в разговоре: что же хотел полковник?

Вызова все не было, Горбатенков устало и разочарованно ходил по длинному и пустому коридору. Подошел пожилой майор и подал пакетик с пометкой: «Полковнику Фаставщуку». «По всей видимости, в сем пакете, — подумал Горбатенков, — запечатана моя судьба». Никакие мольбы не отрывать его от боевой работы на работников армейских кадров не подействовали. Кутаясь в полушубок, он без желания шел во флигель начальника отдела разведки 1–й воздушной армии.