Чтение онлайн

И еще одно знаменательное посещение врезалось в мою память.

Школу посетили представители оккупационных властей. В наш класс вошли три немецких офицера и холуйски лебезящий перед ними завуч школы. Бог с ним, с завучем... Три лощенных офицера с нескрываемой брезгливостью осматривали наш чудовищный класс. Было бы нормально, если бы представители цивилизованной Германии ужаснулись бы, увидев несчастных детишек в тесном, загроможденном имитирующими парты столами и ящиками помещении, - как никак и сами имели отношение к совершившемуся хаосу и разрухе. Однако господа офицеры, прибывшие инспектировать школу в военной форме, откровенно насмешливо улыбались, презрительно смотрели на мальчишек. Хотел бы я ныне встретиться и поговорить с детьми этих офицеров, поговорить о немецкой литературе, о немецкой музыке, о немецкой философии. Надеюсь, папаши, которые в том далеком сорок третьем году были так насмешливы и высокомерны, смогли дать достойное образование своим детям.

... Это те, детские обиды еще живы в моей душе.

После мая 1944 года я уже не обижался. Я ненавидел. Я копил не обиды, я копил ненависть. Точнее, ненависть не могла не накапливаться во мне, ибо я, мои близкие, мой народ были ежедневно, ежечасно унижаемы, оскорбляемы, уничтожаемы. В этой ситуации в душе человека могли созревать или ненависть или страх. Страх заполнял рабские души.

...Ненависть не оказала разрушительного воздействия на мою личность, на мое сознание. Со временем я переставал ненавидеть отдельных людей, считающих своим долгом сделать пакость несчастному переселенцу из Крыма, ненависть моя закономерно переходила на систему, на государственные институты, на великих вождей. Ненависть же к людям, в свое время целенаправленно вершивших зло в отношении меня и моих близких, переходила в жалость к этим морально неполноценным, слабым личностям.

Только предателей, доносчиков, отщепенцев из числа моих соплеменников я не могу жалеть. Я их презираю всегда.

Чужой человек, человек-мигрант, очень часто предубежден. И трудно быть непредубежденным против соседа, у которого ты отнял землю, отнял дом, и обуреваем страхом обывателя, мечтаешь отнять жизнь. Такого обывателя нельзя уважать, но понять можно. А предавшего свое собственное племя - понять нельзя, нельзя и не можно!

Вскоре после отъезда тетушки Селиме в дом, где остались девочки, пришел хромой сторож из правления колхоза и косноязычно, с ужимками и подмигиваниями объявил, что Айше должна придти в контору. Девушка пошла вслед за хромым посланником. В конторе сидел председатель и еще кто-то из руководства.

– Проходи, дочка, садись, - пригласил председатель девушку.
– Ну, решила у нас остаться? Это хорошо. Мы тут посоветовались и решили взять тебя в контору делопроизводителем. Ты девушка грамотная, и наш язык уже знаешь. А у нас много бумаг приходит на русском языке. Вот ты и будешь у нас вести всю канцелярскую работу. Имей в виду, что конторским работникам мы платим зарплату каждый месяц.

Айше была бы очень рада получить такую работу, но беспокоило ее одно.

– Я плохо знаю узбекский язык, а писать на нем и вовсе не умею, - смущаясь ответила она.

– Ничего, по ходу работы научишься...

Так и стала Айше работать в колхозной конторе, что обеспечило ей и сестренке нормальное по нормам тех времен существование.

Однажды в контору забрел сын председателя, обучавшийся в сельскохозяйственном техникуме в Коканде провинциальный бонвиван. Деньги отца и смазливая внешность породили у него иллюзии о собственной неотразимости. Что касается отношений к представительницам женского пола, носившим европейскую одежду, то оно определялось бытующими среди таких же как он недорослей мифами о доступности "русских" девушек. Скромная Айше показалась ему легкой добычей, тем более, что девушка работала в подвластной его отцу системе. С нетерпением дождавшись минуты, когда девушка осталась в комнате одна, этот сельский донжуан с мерзкой развязностью стал приглашать ее отправиться с ним в ресторан в Коканд. Айше с искренним удивлением восприняла наглый стиль разговора и наглое предложение незнакомого парня. Сдержанно ответив, что она никогда в ресторан не ходила и не собирается ходить, Айше попросила посетителя выйти из комнаты.

– Ты, девка, ты знаешь, кто я?
– озлобился парень.
– Я сын твоего хозяина и одного моего слова достаточно, чтобы тебя выбросили из колхоза. Пойдешь тогда на улицу и будешь продавать себя за пол-лепешки.

Мразь эта не раз пользовалась услугами голодных женщин на улицах Коканда. Подобострастие колхозных льстецов и холуйство купленных на криминальные денежки отца городских друзей породили в нем, как это часто бывает и в более цивилизованной и образованной среде, чувство безнаказанности, чувство хозяина жизни. И он грубо схватил в объятия выбегающую из комнаты Айше. Девушка вырвалась из цепких рук и схватив оказавшийся под рукой тяжелый чернильный прибор съездила грубияна по голове. К счастью, удар оказался скользящим и не убил бонвивана, а сильно его отрезвил. С помутившимся взором парень, пошатываясь, стоял перед спокойно и уверенно смотрящей на него девушкой.

– Если еще когда-нибудь притронешься ко мне - убью, - тихо произнесла Айше, не выпуская мраморную плиту из рук.
– Я не смогу убить, так найдутся люди, которые уничтожат тебя.

Айше и сама не знала, кто может постоять за нее, но хотелось ощущать себя защищенной кем-то добрым и сильным.

Председательский сын ощупывал голову, на которой выступила внушительная шишка, но крови не было. Бормоча неразборчивые угрозы, он нетвердым шагом поспешил из комнаты. После его ухода девушка опустилась на стул и стала нервически смеяться. Так и застала ее молодая узбечка, жена одного из колхозных бригадиров. Как только она вошла, смех Айше обернулся в плач.

– Это сыночек приставал, да?
– сразу поняла Гюльчехра.
– Да, о его похождениях в Коканде я слыхивала. Не бойся, скажи раису, у него кроме этого шалопая и дочки есть, он поймет.

– Никому я не скажу! Если надо, то сама справлюсь!
– воскликнула Айше.

– О! Ты гордая! Ну, ну! Желаю тебе удачи.

Но Гюльчехра разболтала о приставании председательского сына своим соседкам и скоро весть об этом дошла до раиса-председателя. Тот сопоставил шишку на голове своего отпрыска с услышанным, и понял все.

– Ну, блядун, чего ты наделал?
– окликнул он сына, вернувшись домой. Тот собирался ехать в город, и в плане у него было выпросить у папаши деньжат.

– Ха, в чем дело?
– ответил он беспечно вопросом на вопрос.

– Побитый и весь в дерьме, - грубо ответствовал папаша.
– Чего это ты полез к нашей девушке, бездельник? Городских блядей тебе не хватает?

– Отец, напрасно вы так говорите!
– с деланной обидой возразил сын. – Ничего я ей не сделал, она сама все…

 - Что же она сама сделала?
– с насмешкой спросил раис.
– На шею тебе бросилась?

– Да! Заигрывать со мной стала...

– Ах ты, сын сучки! Да, я ее уже месяц каждый день вижу, она скромная девушка, не из тех, кто о таком деле помышляет.

– Все они скромные, - с кривой улыбкой начал было пошлый малый, но отец прервал его.

– Слушай, ты, поганец. Там у себя в городе покупаешь на отцовские деньги уличных шлюх, и здесь, среди своих, пакостить решил?

– Да какая она своя!
– воскликнул паршивый студентик, - переселенка, татарка!

– Если она у меня работает, значит уже наша девушка. Запомни это, поганец. А теперь прочь с моих глаз!

– Отец! Денег подбрось!
– заныл сын.

– Пошел прочь! Иди скажи матери, чтобы еды тебе собрала, а на твои блядки денег я больше давать не буду!

Разозлился папаша, но знал старый, что даст он денег своему единственному сыну, даст денег на молодые развлечения.

А байбоча между тем загорелся не на шутку. На человеческом языке чувство, которое разгорелось в сердце у председательского сынка, называется любовью. Узбекский фольклор, поэзия, песенное богатство проникнуты этим чувством, причем любовь воспевается не банальными ахами и охами, а великолепными чистыми образами, изумляющими метафорами. Но пустая душонка кишлачного недоросля в восприятии этого чувства не доросла даже до " я спросила - милый чо прислонился на плечо... и т.д. ". Он непрестанно думал о девушке из колхозной конторы, говорил о ней с приятелями, но содержание и его мыслей о ней, и разговоров сводилось к тому, что, мол, дам ей деньги и все что надо получу. Он стал чаще приезжать в родительский дом, спрятавшись за деревьями наблюдал за девушкой, когда она под вечер шла домой. И ранее неизвестное ему чувство все сильней томило его, но слова, которые шептали его губы, были ругательные "Ну, погоди, блядюшка!".