Чтение онлайн

Уже совсем стемнело и небо стало затягивать тучами, когда она подошла к поселку. Слышался лай собак, крики детей, кто-то неумело пытался играть на гармошке. Хатидже поостереглась явиться туда, где ее приход стал бы известен многим людям. В стороне от других стоял у самой границы с нетронутой степью невзрачный домишко, в окошке которого виднелся свет. Женщина осторожно подошла к дощатой изгороди и постаралась заглянуть в окна, но ничего не смогла углядеть. Собаки, по-видимому, во дворе не было, и Хатидже решилась постучать в ворота.

– Кого еще принесло об эту пору?
– встревожено подошел к окну Тимофей Иванович. Ничего в воцарившемся за окном мраке увидеть было невозможно. Он прислушался. Антонина Васильевна, разрезавшая хлеб, тоже настороженно замерла. Взяв в руки лежавший в углу тяжелый отрезок стальной трубы, Тимофей Иванович вышел во двор. " Собаку надо завести", - опять подумал он сердито.

– Кто там!
– он крикнул и остановился, не доходя до ворот.

– Я заблудилась. Приютите меня до утра, я могу переночевать хоть в сарае, - услышал Тимофей Иванович слабый женский голос. Он подошел к воротам и приоткрыл калитку. Перед ним стояла женщина в легком платьице и без всяких вещей в руках. Это было подозрительно, и он, не отпуская дверцу, прислушался, а потом спросил:

– Откуда вы?

– Я случайно отстала от поезда, - робея ответила Хатидже.

Тимофей Иванович помешкал несколько секунд, потом открыл калитку и пропустил женщину:

– Входите!
– и быстро задвинул за вошедшей щеколду.

Хатидже вошла вслед за хозяином в дом и несмело остановилась у дверей.

– Здравствуйте, извините. Мне только переночевать где-нибудь, можно в вашем сарайчике, - быстро заговорила она.
– Я отстала от поезда, вот какая смешная штука приключилась. Я утром пойду в город и дам телеграмму, мне деньги родственники пришлют.

То, что говорила эта женщина, очень походило на правду, откуда же иначе взяться здесь легко одетому человеку без всяких вещей. Антонина Васильевна сочувственно охнула, и подойдя к женщине взяла ее за плечи.

– Ой, миленькая, какая беда! Ну, ничего, переночуете у нас, а утром сообщите своим. Всяко бывает в жизни. В поезде-то кто из своих остался? О вещах-то есть кому позаботиться? Да вы идите, умойтесь. Мы как раз вечерять собирались.

– Нет, спасибо! Я есть не хочу! Спасибо, спасибо!
– и упавшим голосом добавила: - Дочки у меня в поезде остались...

– Ну, значит, вещи не пропадут! А то ведь сейчас всякое старое барахло ценным для нас стало. Да вы не стесняйтесь, умывайтесь и за стол. Дочки взрослые, небось?

Антонина Васильевна подвела неожиданную гостью к умывальнику в сенях и та, не отвечая на ее вопрос, с удовольствием вымыла лицо и руки по локоть. Хозяйка дала ей свежее полотенце и усадила за стол. Хатидже пригубила чаю из стакана и ответила запоздало на заданный вопрос:

– Семнадцать старшей, а младшей двенадцать...

– О, старшая уж совсем взрослая, не растеряется! Да вы ешьте, ешьте!

Антонина Васильевна положила на ломоть хлеба кружочки колбасы и поставила перед гостьей. Та расстроено попивала чай.

– Куда ехали-то? – спросил, вступая в беседу, Тимофей Иванович.

– Не знаю, - упавшим голосом произнесла женщина, отставив чашку с чаем.
– Не знаю, куда я ехала. Ничего не знаю. Не знаю, куда увезли моих детей! Ой, простите меня!

Хатидже выбежала в сени, задыхаясь от сдерживаемых рыданий.

Супруги переглянулись. Кажется, они все поняли. По крайней мере, они, кажется, знали, откуда ехала эта женщина со своими детьми. Хозяйка подошла к плачущей в сенях женщине и молча положила руку ей на плечо. Гостья подняла на нее глаза и с мольбой проговорила:

– Позвольте у вас остаться до утра.

Антонина Васильевна повела несчастную назад к столу. Какое-то время все молчали. Потом Тимофей Иванович спросил:

– Вы из Крыма?
– и быстро добавил, увидев, как испуганно встрепенулась гостья: - У нас там друзья, мы слышали о выселении татар и очень переживаем.

Бедная учительница со страхом и надеждой переводила взгляд с одного из супругов на другого и молчала. Хозяйка ласково погладила ее по руке, мужчина смотрел с добрым сочувствием. И Хатидже спокойно, без слез, будто бы пересказывая прочитанное, поведала им о том, что произошло за последние четыре дня.

– Пойду завтра в милицию, что-нибудь они подскажут, - завершила учительница свое повествование.

– В милицию? Надо подумать, надо ли идти в милицию. Они, знаете ли, за побег, вас...того... Это им легче, чем отправлять вслед за эшелоном.

– Я и сама боюсь. А что они могут сделать?

– Проще всего для них заслать вас в лагеря куда-нибудь на Колыму. По законам военного времени это делается в административном порядке, без всякого суда. А может быть у них и специально для таких случаев закон уже есть. Дочерей уж точно вам никто искать не будет.

– Что же мне делать! У меня же девочки одни остались!
– не удержавшись закричала Хатидже, и сразу же прикусив руку замолкла, глядя на мужчину.

– Вам надо остаться на свободе. И никакой милиции! Свободный человек и других может освободить, а что вы сможете сделать для дочерей, если окажетесь в тюрьме?

– Но может быть, меня отправят туда, куда повезли дочерей?

– Кто отправит, за чей счет? И куда? Кто и как будет искать ваших дочерей? Единственно правильное поведение - остаться на свободе и со временем найти своих родственников.

Правота замечаний Тимофея Ивановича была совершенно очевидна, но где и как остаться?

– Останетесь у нас. Выдадим вас за родственницу, получим какой-нибудь документ. Сейчас много беспаспортных.

Антонина Васильевна взглянула на мужа и вполголоса произнесла:

– Паспорт- то тети Вали...

Тимофей Иванович помолчал и потом пожал плечами - не знаю, мол.

 Хатидже чувствовала огромную благодарность к этим людям, появившимся неожиданно в самые кошмарные часы ее жизни и проявляющим родственную заботу о чужом для них человеке. Но внутренне она сопротивлялась. Этот день, за который она прожила целую жизнь, изменил ее мировосприятие, в ее болезненном, новом ощущении бытия возникли отныне две неравные части: в одной она и фантомы ее дочерей, в другой, враждебной, все остальные, которым нельзя верить. И сейчас этот мир, который она уже приняла, с которым убедила себя смириться, рушился, уступая место прежнему. Прежнему, желанному, но без детей, с которыми она никогда прежде не разлучалась. Значит он не прежний, значит это обман, видимость, которая рассеется.