Чтение онлайн

Мигель Сервантес, напротив, посчитал, что в споре семи городов проявилось равнодушие судьбы, позволившей им делить славу величайшего поэта древности. Подобное случилось и с его героем Дон Кихотом: его родной город Сид Ахмет «отказывался назвать, так как хотел, чтобы все города Ла-Манчи, большие и малые, соперничали между собой за право овладеть частицей его доброго имени, назвав его своим, так, как произошло это с Гомером, за которого боролись семь городов» [20] .

Одна из первых гипотез предполагает, что Гомер появился на свет на острое Хиос в конце VII века до н. э. «Гимн Аполлону Делосскому», авторство которого приписывается Гомеру, был известен как поэтический труд «слепца с гористого Хиоса» [21] . Именно Хиос в конце концов доказал своё право считаться местом рождения великого аэда. В наши дни туристам часто показывают небольшую пещеру в скале неподалёку от Хиоса, рассказывая, будто там Гомер, а позже — гомериды (рапсоды, которые считали себя потомками Гомера и его последователями) отдыхали за прочтением друг другу своих стихов. Существует ещё два факта, подкрепляющих версию о том, что именно Хиос является родиной Гомера. Первый касается языка его поэзии, по преимуществу ионийского диалекта, распространённого среди ранних греческих поселенцев на территории запада Малой Азии и близлежащих островов, в том числе и Хиоса. Впрочем, возможно, этот диалект был общепринятым поэтическим диалектом, которым Гомер пользовался среди прочих поэтов. Второй факт, говорящий в пользу Хиоса, — ссылки в Гомеровской поэзии, в особенности в «Илиаде», на географию тех мест (например, упоминание о том, что со стороны Трои были видны горные пики Самофракии), доказывающие, что ландшафт был хорошо знаком Гомеру.

Если Хиос претендовал на право называться местом рождения Гомера, то другой греческий остров, Кос, спорил за право называться местом его смерти. Притязания эти были оспорены Кипром: согласно легенде, матерью Гомера была кипрская женщина по имени Темисто; подле места захоронения её праха и пожелал умереть великий аэд [22] .

В течение III-II веков до н. э., видимо, вследствие ощущавшейся необходимости добавить живописности туманному образу Гомера, появилось несколько книг, представлявших собой якобы биографии Гомера и подписанных для большего правдоподобия именами известных авторов. Самая объёмная из этих книг, как полагали, принадлежала перу Геродота (в наше время доказано, что это не так): она содержала подробное описание путешествий Гомера, а также детали его генеалогии. В качестве матери поэта называлась не Темисто, а некая Кретис.

Вышеупомянутая книга, «Жизнь Гомера», была написана в V или IV веке до н. э. Несмотря на то, что её авторство приписывалось Геродоту, на самом деле написавший её, скорее всего, происходил из Смирны. Тот факт, что он называет Смирну в качестве места рождения Гомера, даёт основания предположить в этом попытку прославления своего родного города: «Гомер был из эолийцев, не из ионийцев и не из дорийцев, доказательством чему — моё слово», — так с завидной уверенностью пишет автор. Откуда бы ни происходил автор, он написал свой труд на том же ионийском диалекте, каким пользовался Гомер [23] , и продемонстрировал свободное владение этим диалектом, а также знание обычаев области, в которой тот был распространён.

Из «Жизни Гомера» мы узнаём следующее. Родители матери Гомера умерли молодыми, оставив свою дочь Кретис на попечение своему другу. Через несколько лет Кретис забеременела от своего возлюбленного, и её попечитель из страха, что о позоре молодой женщины станет известно, отослал её в новый на тот момент город Смирну. Автор утверждает, что Гомер родился через 168 лет после Троянской войны на берегах реки Мелет, протекавшей неподалёку от Смирны, и мать назвала его Мелесингом, т. е. «рождённым Мелетом» (вспомним строки Мильтона: «Был Мелесинг слепой с тех пор Гомером зван» [24] ). Когда ребёнок подрос, Кретис отдала его в школу, где вскоре, когда были замечены его блестящие способности, он стал преподавать. Однажды путешественник, оказавшийся в Смирне, убедил Мелесинга покинуть город и посмотреть мир, и молодой человек, на разных кораблях бороздя угодья Посейдона, повидал многое из того, что позже было им описано в «Одиссее» — в том числе и родную для Улисса Итаку. Именно в период его морских странствований он и начал развлекать своих товарищей по плаванию стихами собственного сочинения. Почти всех встреченных он позднее изобразил в своих поэмах: Ментора из Итаки, аэда Фемия, Ментеса, предводителя пиратов с острова Тафос, кожевенных дел мастер Тихия, сделавшего щит Аяксу. Автор книги часто обвиняет другие источники в недостоверности их сведений, а порой и в неприкрытой лжи. Так, он пишет, что, несмотря на заявления жителей Итаки о том, будто Гомер ослеп, находясь в их городе, событие это произошло на самом деле в Колофоне (и с тем, как он отмечает, соглашаются жители Колофона). Но, по-видимому, Мелесинг стал Гомером (что с эолийского диалекта переводится как «слепец», а также как «пророк», «поэт») всё же в Киммерии, где аэд предложил местным властям предоставить ему жильё и пропитание в обмен на то, чтобы он прославил их город своими песнями. Те, как и свойственно властям, отказались от такого предложения, заявив, что позволь они такому случиться единожды, и всю Киммерию заполонят нищие слепцы («гомеры»), каждый из которых будет требовать еды и крова. Чтобы устыдить отказавших ему, поэт и взял себе имя Гомер.

Автор «Жизни Гомера» также оспаривает версию смерти Гомера, предложенную философом-стоиком Гераклитом в VI веке до н. э.: Гомер умер от разочарования, так как не мог успешно разрешить детскую загадку о ловле вошек [25] . По его утверждению, Гомер умер на острове Иос вовсе не от тщетных попыток разрешить загадку, а от общей телесной слабости [26] . На протяжении всей так называемой биографии автор вплетает в историю жизни Гомера детали, явно почерпнутые из «Одиссеи»: мать Гомера, как верная царица Пенелопа, чешет и сучит шерсть; добросердечный козопас Главк принимает Гомера у себя в жилище так же, как свинопас Евмей принял переодетого бродягой Улисса. Всё это вкупе рисует нам картину довольно романтическую: слепой аэд Гомер путешествует по Греции, исполняя свои прекрасные песни.

Восприятие образа Гомера в свете одного из его героев — нередкое явление. Для современников, слышавших поэмы Гомера или читавших их, он был рапсодом, сочинителем и исполнителем эпических поэм, «царём поэтов», не единожды участвовавшим в поэтических состязаниях. По рассказу Гераклита, однажды оппонентом Гомера в таком поединке стал Гесиод [27] . Описание подобного поэтического поединка мы находим в «Одиссее», когда при дворе царя Алкиноя слепой певец Демодок исполняет под аккомпанемент кифары три песни. Первая, слава которой достигла ушей самих богов, — о раздоре Улисса и Ахиллеса [28] ; вторая, исполненная для удовольствия гостей — о страсти Ареса и Афродиты [29] ; наконец, третья, приуроченная к отбытию Улисса, — песнь о деревянном коне и взятии Трои [30] . Первая и последняя песни являют собой превосходный образец «повествования в повествовании», поскольку сам Улисс, скрывающий своё настоящее «я», находится в числе гостей и плачет при воспоминании о воспеваемых Демодоком событиях. (Есть также и другое, более раннее описание выступления барда, а именно певца из Итаки Фемия, который при дворе Улисса развлекает женихов Пенелопы [31] ).

О феномене древнегреческих рапсодов нам практически ничего не известно, кроме разрозненных фактов: они часто страдали слепотой, путешествовали от города к городу, зарабатывая на жизнь выступлениями в местах скопления народа, а также при дворах правителей. Со слов самого Гомера мы знаем также, что аэды (именно этот термин употребляет Гомер для обозначения странствующего певца) «воспевали великие деяния героев-воинов» [32] и то, предложит ли им кто-нибудь еду и ночлег, всецело зависело от щедрости слушателей. Именно этим фактом Т. Э. Лоуренс, известный также как Лоуренс Аравийский, объясняет чрезмерную растянутость завершающих событий «Одиссеи»: «Возможно, утомительная пространность повествования, которому потребовалось десять глав на то, чтобы дойти до развязки, суть следствие уловок исполнителя, желавшего подольше занимать гостеприимного и щедрого хозяина» [33] .

Интересно отметить, что традиция странствующих певцов сохранилась практически без изменений и в наше время. В 30-е годы XX века американский филолог Мильман Пэрри и его ученик Альберт Лорд в ходе своей работы по изучению культуры бардов бывшей Югославии обнаружили, что народные исполнители в мусульманской Сербии являются прямыми преемниками древней эпической техники, весьма схожей с техникой Гомера, чей текст в значительной степени состоял из устойчивых поэтических формул и эпитетов. Это позволило Пэрри и Лорду предположить, что «Илиада» и «Одиссея» исполнялись без опоры на записанный текст, подобно тому, как исполнялись песни такого рода на Балканах: барды, аккомпанировавшие себе на струнном инструменте, импровизировали на материале передаваемого из поколения в поколение содержания, по-своему интонируя те или иные фрагменты [34] . Иными словами, используя готовые формулировки для пересказа историй, давно известных слушателям, барды всякий раз исполняли нечто новое.

К IV веку до н. э. культура исполнения несколько изменилась. Теперь, хотя певец по-прежнему считался посредником между собственно поэтом и слушателями, «интерпретатором поэтической мысли» [35] , ему больше не нужен был такой ранее необходимый атрибут, как лира; зато появилось одеяние по моде тех времён и посох. Аэды стали такими, какими видел их Сократ: «Как часто я завидую вам, рапсоды, и вашему занятию. От вас всего лишь требуется разгуливать в пышном облачении, поражая всех великолепием облика, а вы тем временем заводите знакомство с выдающимися поэтами, из которых величайший, славный своим божественным даром, — Гомер» [36] .

До сих пор не дано чётких ответов на вопросы: привносили ли рапсоды в исполняемые ими песни личностное, индивидуальное начало? Или же они просто заучивали произведение, в редких случаях отступая от его сюжетной канвы? Обязаны ли они были придерживаться оригинального текста, и если да, насколько строго? Как и кем осуществлялся отбор репертуара? Из всех аэдов лишь имя Гомера осталось в истории как имя человека, мастерство которого было и осталось непревзойдённым и чьи произведения стали мерилом поэтического искусства. Сохранился указ, к сожалению, недатированный, а потому приписываемый и Солону, и Писистрату, и Гиппарху, требующий, чтобы и «Илиада» и «Одиссея» в полном их объёме зачитывались на Панафинеях, июльских празднествах в честь Афины [37] . Коль скоро Гомер был единственным автором, столь высокочтимым, публике хотелось знать о нём больше — с этой целью и создавались его биографии.