Чтение онлайн

Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883), прозаик, драматург, поэт. Из письма Н. А. Некрасову. Париж, 9(21) сентября 1857 года:

Гончаров прочел нам с Боткиным своего оконченного «Обломова», — есть длинноты, но вещь капитальная и весьма было бы хорошо, если бы можно было приобрести его для «Современника», тем более что его сделка с «Русским вестником» расклеилась. Он уехал в Дрезден и мы, может быть, вместе вернемся через Варшаву, если ж он приедет раньше меня, не упускай его из виду, а я уж запустил несколько слов — все дело будет в деньгах.

Иван Александрович Гончаров. Из письма Ю. Д. Ефремовой. и (23) сентября 1857. Из Парижа:

С этим романом я жил еще в молодости, десять лет тому назад, иначе бы я не выдумал всего теперь, что там есть. Да и скажу прямо, без жеманства, что роман далеко не так хорош, как можно было ждать от меня, после прежних трудов. Он холоден, вял и сильно отзывается задачей. Может быть, если б я имел полгода свободы для выработки, так мог бы еще сделать получше, а теперь придется скомкать как-нибудь.

Александр Васильевич Никитенко. Из дневника: 1858. Сентябрь 10. Среда.

Вечером у Гончарова слушал новый роман его «Обломов». Много тонкого анализа сердца. Прекрасный язык. Превосходно понятый и обрисованный характер женщины с ее любовью. Но много такого еще, что может быть объяснено только в целом. Вообще в этом произведении, кроме неоспоримого таланта, поэтического одушевления, много ума и тщательной, умной обработки. Оно совершенно другого направления, чем все наши нынешние романы и повести. Со мною вместе были слушателями его: Краевский, который и купил его для «Отечественных записок», Дудышкин и Майков, издатель детского журнала («Подснежник»).

Иван Александрович Гончаров. Из мемуарной повести «Необыкновенная история»:

Весь 1858 год я посвятил отделке, а в 1859 году (кажется, я не ошибаюсь в годах) я напечатал его в «Отечественных записках», в 4-х книжках, янв., февр., март, и апрельской. Успех превзошел мои ожидания. И Тургенев однажды заметил мне кратко: «Пока останется хоть один русский, — до тех пор будут помнить Обломова». В другой раз, когда я читал ему последние написанные уже в Петербурге главы, он быстро встал (в одном месте чтения) с дивана и ушел к себе в спальню. «Вот я уж старый воробей, а вы тронули меня до слез», — сказал он, утирая слезы.

Елизавета Александровна Гончарова:

Иван Александрович служил сплошь все тридцать пять — сорок лет в своей жизни, был страшно занят этой казенной службой и писал романы в минуты отдыха в Мариенбаде или у сестры на Волге. Служить необходимо, считал он.

Анатолий Федорович Кони:

Он не был обеспечен материально, как Толстой и Тургенев, а этого обеспечения литературный труд, даже в самом разгаре писательства Гончарова, давать не мог даже для скромной жизни. Достаточно сказать, что за уступку авторского права на все свои сочинения в половине восьмидесятых годов он получил всего шестнадцать тысяч рублей. Современные гонорары писателям, далеко не имеющим значения Гончарова, показались бы в то время совершенно баснословными. Поэтому ему приходилось служить и, следовательно, отдавать значительную часть своего времени государственной службе. Ему пришлось занимать место цензора, быть редактором официальной «Северной почты» и окончить службу, по выслуге скромной пенсии, в звании члена Главного управления по делам печати. К своим служебным обязанностям он относился как человек строгого долга, глубоко добросовестно в смысле труда и с благородной самостоятельностью мнений, всегда направленных на защиту мысли, дарований и правды. Это было не легко и требовало притом усиленной письменной работы.

Гавриил Никитич Потанин:

Несмотря на громадный успех в литературе, <…> он не только напрашивался на государственную службу, а еще выдумывал для себя такую, которая бы мучила его. В столь блистательное для него время (начало 1850-х. — Сост.), к удивлению моему, встречаю этого великого писателя в убогой должности столоначальника в министерстве финансов. Ноет, жалуется человек, что ему «ужасно противны цифирки». Впрочем, не прошло года, от цифирок он ушел, но тут же взвалил на себя службу еще тяжелее — обязанности цензора. Здесь он окончательно изнемог и пишет сестре: «Не знаю, что делать? Работы страсть много: читаю и день и ночь, и больше такую нелепость, что сам не понимаю, что читаю!» И все-таки продолжает, читает, служит, и дослужился наконец до того, что окончательно заболел. Точно в утешение пишет он опять сестре: «Усидчивая работа и губительный петербургский климат так меня доконали, душа Саша, что хочу, наконец, попроситься в отпуск», — и тут, заметьте, только «в отпуск», а не в отставку. Вот усердие!

Андре Мазон (фр. Andre Mazon, 1881–1967), французский славист, биограф И. А. Гончарова, профессор, член Академии надписей (1941):

С 10 февраля 1856 года до 31 декабря 1858 года, т. е. за неполных три года, Гончаров, по должности цензора, прочитал 38 248 страниц рукописей и 3369 листов печатных изданий. По годам это количество распределяется следующим образом: в 1856 году — 10 453 страниц рукописей и 827 листов печатных изданий, в 1857 году — 8584 листов рукописей и 1039 листов печатных изданий, в 1858 году — 19 311 страниц рукописей и 1052 листов печатных изданий.

Из доклада председателя С.-Петербургского цензурного комитета министру народного просвещения А. С. Норову. 21 января 1860:

Цензор С.-Петербургского цензурного комитета, статский советник Гончаров, в поданном мне прошении объясняет, что, страдая хроническим ревматизмом в висках и во всем лице, он должен на некоторое, может быть довольно продолжительное время уехать за границу, или куда укажут медики, и вследствие сего просит об увольнении его от службы.

Не находя с своей стороны никакого к сему препятствия, я имею честь о просьбе г. Гончарова представить на благоусмотрение вашего высокопревосходительства. С тем вместе я дозволю себе объяснить, что для С.-Петербургского цензурного комитета потеря г. Гончарова, как одного из просвещеннейших и полезнейших его деятелей, будет, конечно, в высшей степени ощутительна; он соединял в себе редкое умение соглашать требования правительства с современными требованиями общества и, принося этим неоценимым в цензоре качеством пользу литературе, вместе с тем избавлял и самое министерство народного просвещения от пререканий и неприятностей, столь часто встречающихся по делам цензурным.

Александр Васильевич Никитенко. Из дневника: 1862. Июль 7. Суббота.

Поздно вечером приехал ко мне Арсеньев, и мы вместе составили телеграфическую депешу к Гончарову в Москву, приглашая его скорее вернуться в Петербург. У Валуева есть намерение поручить ему главную редакцию «Северной почты».

Гавриил Никитич Потанин:

— Видите, вон какие вороха лежат, и всю эту дребедень нужно самому зорко прочитать! — едва выговорил он с сокрушением.

— Что это такое?

— Корректуры проклятые! Не слыхали разве: я теперь главный редактор «Северной почты»? Официальная газета — построже нужно! — прибавил он точно в похвалу себе.

Я ничего не сказал, видел только сильно озабоченное редакторское лицо. А Иван Александрович с нытьем начал мне жаловаться, какое ужасное время теперь и как трудно настоящим редактором быть.

— Верите ли, ни одной трезвой идеи нельзя провести, так и залают на тебя со всех сторон! Черт знает, что такое теперь? Какой-то разбойничий хаос в литературе.