Чтение онлайн

Результат меня возмутил. У меня было личное мнение о важности ВАР, как источника непроверенной информации, имеющего ценность для разведки. Теперь ACIS говорили мне, что это не так. Я спросил аналитика ACIS, что бы он хотел сделать со всеми томами ВАР, которые вернуло SAIC. «Это теперь твое, нам это больше не интересно», – получил я в ответ.

Я вернул тома ВАР в штаб-квартиру OSIA, где их положили в сейф. Хотя технически они не были засекречены, ACIS рассматривала их как секретные, поскольку они содержали наблюдения, которые были защищены в соответствии с условиями договора РСМД. Затем я собрал чемоданы и вернулся в Воткинск.

В течение следующих шести недель я просматривал копии ВАР, хранящиеся на столе дежурного офицера Воткинского инспекционного центра, изо всех сил стараясь соотнести то, что я видел въезжающим на завод, с тем, что выезжало с завода. Этот анализ осложнялся производством по меньшей мере двух ракетных систем – отдельной ракетной системы SS-25 и ПГРК «Курьер».

Определить, какие контейнеры с какой ракетой были связаны, оказалось непросто.

В начале октября у меня произошел аналитический прорыв. Я отследил, как на объект въезжал пустой контейнер, за которым последовали пять дополнительных вагонов с определенным набором контейнеров, которые я приравнял к одной ракете SS-25. В своих заметках я предсказал: «Ж/д вагон 368-98054 отправится 1 или 2 октября с SS-25 на борту».

2 октября 1989 года, в 13 часов дня, этот вагон покинул цех окончательной сборки с ракетой SS-25.

Используя аналогичную причинно-следственную методологию, я вычислил, что другой ж/д вагон, 368-99714, покинет завод 12 октября 1989 года, перевозя ПГРК «Курьер». В 21:20 все произошло именно так, как я предсказал.

Я использовал этот основанный на предсказаниях и причинно-следственной связи анализ во время всей моей командировки. Однако в данных был какой-то «пробел», который подразумевал, что я что-то упустил. Одна из сделанных мной корреляций заключалась в том, что ракеты SS-25 были отправлены в ж/д вагонах, которые соответствуют определенному числовому шаблону (368-98ХХХ), в то время как железнодорожные вагоны, используемые для перевозки «Курьера», по-видимому, имели свой собственный шаблон (368-99ХХХ). Моя самая большая проблема заключалась в том, что в цеху окончательной сборки была смесь частей ракет и вагонов, которые не подходили ни под одну из составленных мной моделей. Затем произошло нечто, что заставило меня усомниться во всем моем «аналитическом прорыве» – ракета SS-25 покинула завод в вагоне с номером 368-99ХХХ, который я раннее ассоциировал только с ж/д вагонами, перевозящими ПГРК «Курьер». К счастью, ACIS определила эту ракету для вскрытия, что позволило провести дальнейшее расследование.

Во время мероприятий по вскрытию контейнеров инспекторы могли увидеть переднюю часть ракеты SS-25, в поле их зрения попали третья ступень и ракетоноситель, передние и центральные части которого было видно. К этому времени каждый инспектор разработал свой собственный метод, чтобы найти то, что им нужно. Самым важным было подтвердить существование третьей ступени. Если у ракеты и была такая ступень, то, вероятно, это была ракета SS-20 (лишь просканировав вторую ступень с помощью КаргоСкана, сторонники жесткой линии, которые верили, что Советы могут создать сложные модели третьей ступени, чтобы скрыть незаконные SS-20, были по-настоящему удовлетворены).

Инспекторы затем просматривали мысленный список повторяющихся объектов для наблюдения: четыре устройства вектора тяги, центрирующие кольца и накладки, узоры заклепок и так далее. К этому времени я был назначен ответственным за обучение персонала, направленного в Воткинск, я объяснял правила контроля, составленные для вскрытия контейнеров. Существовала единая система сбора данных.

Как и прежде, при контроле за ракетами я использовал собственный алгоритм наблюдения и однажды обнаружил аномалию – металлическую полоску длиной примерно 18 дюймов (45,72 см), вставленную по центру модуля ускорения. Кажется, она была прикреплена к корпусу ракеты и ровно лежала рядом. К тому времени другие инспекторы преуспели в обучении; после нашего возвращения в центр сбора данных (DCC) [13] я описал то, что я наблюдал в ВАР, а затем попросил каждого из инспекторов, участвовавших во вскрытии контейнера, ознакомиться с этим. Каждый из них видел то же самое, что и я, и мы все согласились, что эта металлическая «полоска» никогда не наблюдалась на более ранних корпусах.

Во время моей командировки во Франкфурт я предоставил докладчикам из «Ворот» описание того, что было замечено. По возвращении в главный офис OSIA я был немедленно вызван ACIS в штаб-квартиру ЦРУ, чтобы предоставить информацию о моих находках. Выслушав меня и подробно изучив мой набросок «аномалии», Карен Шмукер отправил меня вниз по коридору на встречу со специалистом по телеметрии. Он предположил, что это может быть щелевая антенна, используемая для передачи телеметрии, которая пока что проходила испытания.

С этим предположением я направился в другую часть здания, где находилось управление анализа изображений (УАИ) [14] , внутреннее управление ЦРУ по расшифровке фотографий. Там я поговорил с их аналитиком, главным по контролю ракетного полигона в Плесецке, где летом проходили испытания SS-25 и других ракет. У него был список видимых примет, которые означали, что ракету собирались испытать. Хоть беглый просмотр изображений не вызвал серьезных опасений, он поблагодарил меня за предупреждение – будет внимательнее следить за ситуацией в следующий раз.

Вернувшись в штаб-квартиру OSIA, я начал анализировать ВАР. Мой отчет показал, что я почти с абсолютной точностью предсказал тип ракет и их количество, собираемое в цеху окончательной сборки в Воткинске, а также определил дату, когда эти ракеты покинут завод. Проще говоря, я взломал систему производственных циклов объекта, за которым мы следили.

Я прибыл в Воткинск в начале января 1990 года и, подобно остальным сотрудникам Воткинского инспекционного центра, был погружен в проблему с КаргоСканом. Подготовка площадки для приема устройства велась с 1989 года. Тогда Советы залили 1000 тонн бетона, проложили более 1370 метров трубопровода и 5100 метров электропроводки, чтобы построить ангар площадью 230 кв. м, в котором должно было разместиться гигантское рентгеновское оборудование. Это здание должно было защитить тех, кто управляет КаргоСканом, от вредного рентгеновского излучения.

Модули, содержащие рентгеновские аппараты и вспомогательные системы, начали прибывать в начале октября 1989 года, а окончательное размещение оборудования состоялось 16 ноября. К началу января 1990 года монтаж и тестирование продвинулись настолько, что запуск КаргоСкана был признан безопасным. Группа специалистов по радиационной безопасности была направлена в Воткинск для проведения обследования, которое было завершено к 13 января 1990 года. На тот момент американская сторона сочла, что КаргоСкан достиг эксплуатационной готовности.

Была, однако, одна серьезная проблема – Советы считали, что установленная система не соответствовала спецификациям, изложенным в меморандуме о соглашении (МОС). Советский Союз посчитал, что площадь сканирования, предложенная инспекторами, превышала площадь, установленную в соответствии с МОС, и что ширина облучаемой области была больше, чем в МОС. Наконец, Советы отметили, что не существует способа удаления любого сделанного изображения, которое превышало спецификации, установленные Министерством обороны. И поэтому они не могут разрешить эксплуатацию КаргоСкана, пока эта процедура не будет доступна и согласована.

Советские и американские дипломаты, которые вели переговоры по МОС в декабре 1988 года, провели следующие 10 месяцев в Женеве, обсуждая чрезвычайно сложные вопросы, связанные с установкой и эксплуатацией КаргоСкана. Затем они сочли задачу слишком сложной и передали этот вопрос персоналу Воткинского завода и инспекторам OSIA, которые были уполномочены согласовывать частные процедуры для решения множества вопросов. Это означало, что персонал, которому первоначально было поручено выполнять лишь поверхностные задачи по техническому обслуживанию и базовой эксплуатации КаргоСкана в Воткинске, теперь отвечал за решение чрезвычайно сложных технических проблем, которые не были предусмотрены при подписании МОС.