Чтение онлайн

Я был уверен, что опередил Покровского но крайней мере на несколько часов. Но чем, как говорят, черт не шутит. Мне непременно хотелось убедиться, что он еще не успел миновать место, где я уготовил ему встречу.

Так оно и было. Когда я вышел на дорогу, уже смеркалось. Но все же можно было убедиться, что ее песчаное покрытие нетронуто. Но в каком виде была эта дорога! Вся завалена обломками веток, опавшей листвой. Местами песок зарос мхом, на середине пробивались молодые дубки, торчали зеленые пучки сосенок. Через пару лет дорога исчезнет, порастет молодым лесом, а еще лет через пять никто, глядя на это место, и не заподозрит, что здесь когда-то ездили люди.

Я подождал, пока совсем стемнеет. Вряд ли Покровский решится ехать ночью, не рискуя сломать колеса своей старой телеги. Можно было до утра не ждать, и я вернулся на поляну, где оставил Елену. Хорошо, что она послушалась меня и разожгла костер, иначе в темноте я прошел бы значительно левее. Я увидел среди деревьев отблеск огня, когда уже миновал поляну.

– Ну что? – спросила Елена. – Нет следа?

– Нет. И боюсь, что нам придется проторчать здесь двое-трое суток. Дорога в ужасном состоянии, завалена ветками, упавшими деревьями.

– Ты уверен, что это та дорога?

– Другой нет. За нею – непроходимые болота, которые теперь стали еще более топкими.

– Как все-таки быстро восстанавливается природа.

– Да, лет через сто, а может быть, и раньше, вся земля покроется непроходимыми лесами, которые поглотят даже большие города.

– Неужели все займут леса?

– В сухом климате нет. В нашем же, умеренном поясе, с его частыми дождями, строения быстро разрушаются, если за ними нет ухода. Особенно современные блочные. Они втягивают в себя воду…

– И Москва, и Петербург, и Варшава?

– Они тоже. Особенно Петербург. Достаточно двух-трех наводнений, чтобы дать начало быстрому его разрушению. Меня больше беспокоит другое: склады отравляющих веществ и ядерное оружие. Да и атомные электростанции тоже. Правда, они автоматически законсервировались, но все же… Нет полной уверенности, что из-за какой-то неисправности не начнется ядерная реакция.

– Это страшно?

– Я не физик, не специалист в данной области и ничего конкретного сказать не могу. Возможно, я преувеличиваю опасность, и ее нет. Возможно! Будем надеяться, что это так! К сожалению, у нас нет ни одного специалиста, который мог бы сказать по этому поводу что-то определенное.

– Я была слишком мала, когда это все произошло, – Елена протянула мне палочку с поджаренным мясом, – кажется, уже готово! Так вот, я тогда не задумывалась ни о причинах катастрофы, ни о ее последствиях. Теперь думаю, почему в катастрофе больше погибло образованных людей, интеллигенции?

– Они же жили в городах. А там эпидемия была сильнее. Ну и насилие, бандитизм… Интеллигенция первая от этого и пострадала. Она, как правило, не способна к самозащите.

– А ты? В том мире ты был ученым…

– Ученым – громко сказано. Просто я занимался научными исследованиями, которые, к сожалению, не удалось окончить.

– Не перебивай… Я хотела сказать, что ты как раз не относишься к неспособным к самозащите. Ты как раз из тех, кто сначала стреляет, а потом кричит: Руки вверх!

– Вот как? Ты считаешь меня жестоким?

– Раньше, когда еще плохо знала, я тебя даже боялась. Я ведь была на том «представлении», когда Можиевского и его старух растерзали собаки…

– Кто тебя туда пустил?

– Я незаметно прокралась и смотрела через забор. Это было страшно!

– Я не назначал им такую казнь.

– Но не запрещал. Хотя мог.

Елена подбросила в костер сухие сучья и замолчала, задумчиво глядя на пламя.

– Ты меня осуждаешь?

– Нет. Хочу понять. Моя сестра тебя очень любила. Она не могла любить злого человека. Я ее хорошо знала…

Я не знал, что ей сказать. Сама, может быть, не догадываясь, Елена затронула самую больную струну моей души, В самом деле, кто я? Вспоминая жуткие сцены кровавых расправ с бандами, я не мог найти себе оправдания… Но и не мог найти альтернативы своим действиям. Иногда мне казалось, что я являюсь слепым орудием кого-то или чего-то и это толкает меня вопреки желанию совершать не свойственные мне действия. Это бесило меня. Действительно, если посмотреть в прошлое, то казалось, что мною руководили почти во всем не проявления собственной воли, а обстоятельства реальности. И я будто был в плену этих обстоятельств, не сопротивляясь, не выбирая собственного пути. Если считать принятые мною решения правильными, а оно, наверное, так и было, то я скорее походил не на человека с его эмоциями, страстями, наконец, с ошибками, а на какой-то компьютер, выдающий правильные решения на поставленную реальностью задачу. Подумав это, я почувствовал чуть ли не отвращение к себе самому.

Я закрыл глаза и почувствовал, как узкая мягкая ладонь Елены коснулась моей щеки и услышал ее голос:

– Успокойся, не переживай.

Я невольно схватил ее запястье и удержал в своей руке.

– Что ты?

– Я чувствую, – тихо сказала она, – что ты пытаешься понять самого себя… До конца… Но этого никому не дано. Если бы мы могли это делать, то жить стало бы неинтересно.

Я посмотрел вверх. На небе не было ни одной звездочки.

– Под утро пойдет дождь, – сказал я, поднимаясь и направляясь к сложенным неподалеку от костра нашим вещам, – надо сделать шалаш. Не хватает, чтобы мы простудились.

Елена подбросила в костер сухих веток, на поляне стало светлее. Я достал топор и принялся за дело. Срубил несколько молодых березок и из их стволов соорудил остов. Потом нарубил веток и покрыл его ими в несколько слоев.

Покровский не появился и на следующий день. Я с рассвета без толку прождал его, спрятавшись в придорожных зарослях, и вернулся на поляну уже в полной темноте.

«Что, если он выбрал другое направление?» Думая об этом, я испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, я твердо знал, что должен убить Покровского и убью. Чего бы это мне ни стоило. Я буду преследовать его. Если не здесь, то в другом месте. Пока не найду и не всажу в него пулю. Но с другой стороны, мне уже не хотелось убивать его. Хотя я знал, что не смогу вернуться домой до тех пор, пока не покончу с ним. Но в то же время испытывал облегчение, что развязка откладывается на день, если он все-таки выбрал эту дорогу, и па неопределенное время, если я ошибся в выборе им направления.

– Возьми завтра с собою Шарика! – посоветовала Елена, помогая мне стянуть промокшую под дождем куртку. Она повесила ее над костром. Дождь начался где-то после четырех дня и лил подряд часа два.

– Да ты разденься и высуши одежду.

Действительно, все мои вещи промокли. Я последовал ее совету. Переодеться было не во что и мне пришлось забраться в шалаш. Там меня ждала приятная неожиданность. Пол его был выстлан толстым слоем травы и покрыт одеялом. Я укрылся и, постепенно согревшись, незаметно для себя заснул. Перед рассветом, одевшись в сухое, я уже было собрался идти на свой пост, как тут меня остановила Елена. Она протянула сверток.

– Здесь еда. Я пожарила, пока ты спал. И возьми с собой Шарика, – напомнила она.

– Зачем?

– Не будет скучно и вообще, на всякий случай.

– Вот на всякий случай пусть он и остается с тобой.

– А мне не скучно. Со мною Ласточка и Алкид.

Алкидом звали моего жеребца. Это был могучий, высокий ахалтекинец, не признававший никого, кроме меня. Я начал приучать его лет шесть назад, когда он был маленьким жеребенком. Кормил его из рук и год назад сам его объездил. Конь настолько привязался ко мне, что, когда я бывал в длительном отъезде, начинал скучать, отказывался от пищи. Летом он пасся в табуне, но стоило мне появиться поблизости, как он издавал пронзительное ржание и, подняв хвост, мчался ко мне. Как-то Александр Иванович, который заслужил у нас репутацию лихого наездника, попытался оседлать Алкида, но удержался в седле не более одной минуты. Хорошо еще, что почва была песчаной. Алкид не забыл нанесенного ему оскорбления и каждый раз, видя Паскевича, угрожающе хрипел, норовя укусить его.