Чтение онлайн

– Я уже говорил: пани Бигосяк – это моя… – Я забыл русский эквивалент слова «клиент», а потому воспользовался английским. С этого момента мы стали пользоваться двумя великими языками вперемешку, как песком и солью, которыми посыпают зимой улицы, и разговор у нас пошел.

– Я что-то вроде частного детектива. Она меня наняла. Я ищу ее родственников.

– Я понял, – кивнул сержант. – И вы…

– И мы не спим друг с другом, если вас это интересует, – опередила его Йованка на фирменном английском и пояснила на таком же отличном русском, окончательно добив меня: – То есть в том смысле, что не трахаемся.

Сержант Недич задумался, а потом сказал, адресуясь к Йованке:

– Так, очень интересно! А что будет делать пан Малкош, если я арестую пани Бигосяк за убийство?

– А почему, собственно, вы ее не спрашиваете? – возмутился я. – И что значит «за убийство»? Уж не хотите ли вы сказать, что тот тип…

– Хочу. – Лицо Недича озарилось улыбкой, первой с момента нашего с ним знакомства. – Она выстрелила, он умер. Ну и как, по-вашему, должен поступить в этой ситуации хороший полицейский?

Йованка подскочила с нар.

Я тоже встал:

– Постой! Может, я не совсем правильно понял вас, сержант? Вы сказали «хороший» полицейский…

– Не заводи его! – ткнула меня локтем в бок моя подзащитная.

Впрочем, Мило вовсе не почувствовал себя обиженным. Присев на нары, он вынул из кармана фотографию в пластиковой обложке.

– Я покажу пани снимок одного мужчины, – пояснил он по-английски, но, видимо, вспомнил, что разговаривает с соотечественницей, и продолжил на сербском. Говорил он слишком быстро для меня. Кажется, речь шла о времени и о… глазах. Потом в его голосе зазвучали угрожающие нотки. Это я понял и без перевода. Йованка кивнула и нагнулась к фотографии, которую Недич положил на свое бедро. Йованка распрямилась, а сержант накрыл ладонью снимок. Боковым зрением я успел разглядеть светлоглазого мужчину в военной форме, вскинувшего руку, половину которой скрывала непрозрачная часть пластика. Мне показалось, что мундир на парне был югославский. За его спиной высился минарет мечети, а невидимая часть руки скорее всего лежала на плече у кого-то.

Я посмотрел на сержанта, и сердце у меня ёкнуло. Взгляд, который он устремил в глаза Йованки, был страшен. Вот так смотрят на врага перед тем, как выстрелить в него. Как ни странно, Йованка не дрогнула.

– В чем дело? – спросил я.

– Сержанта интересует, знаю ли я этого человека, – объяснила Йованка по-русски. Говорила она совершенно спокойно и, как мне показалось, искренне. Недич не скрывал разочарования. – Мы договорились, что я взгляну на фотографию и сразу же дам ответ. У него свой метод распознавать вранье. И свой метод наказания тех, кто осмеливается врать ему.

– Вы удовлетворены? – спросил я Недича.

Сержант криво усмехнулся:

– Мне тут рассказали забавную историю. В одну больницу пришла некая женщина, совсем еще не старушка. Она заявила, что потеряла память. Ну совершенно. Не помнит даже, кто она такая и какой веры. И это произошло, заметьте, в стране, где до недавнего времени за такого рода неведение убивали на месте.

– Но ведь сейчас, кажется, другие времена. – Я наклонился над ботинками завязать шнурки. – Послушайте, сержант, Йованка подорвалась на мине уже после войны. У нее было черепное ранение и, как следствие, амнезия. Вот мы и пробуем найти следы ее прошлой жизни. Есть такая необходимость. Вот вам и вся правда, если она вас интересует.

– Пани вообще ничего не помнит? – нахмурился сержант.

Густо покрасневшая Йованка мотнула головой.

– А кто этот солдат на снимке? – спросил я. Недич вежливо улыбнулся, но на вопрос не ответил. Пришлось задать второй: – А ее вы, сержант, когда-нибудь встречали?

– Пани Бигосяк? – И опять на его лице не дрогнул ни один мускул. – Нет, не встречал.

Но глаза, глаза! Не скажу, что я не поверил ему, просто было в них что-то… волчье. Если, конечно, его взгляд на Йованку, такую всю неприбранную спросонья, не был взглядом нормального мужика, увидевшего красивую женщину.

– Ну и как? – спросила Йованка, расчесываясь. – Как вы собираетесь поступить с нами?

Он ответил по-сербски. Потом заговорила Йованка, и я понял: она рассказывает сержанту о том, в каких обстоятельствах выстрелила. Недич слушал, не перебивая. Когда Йованка закончила свою нелегкую исповедь, он сказал:

– Вам крупно повезло, пан Малкош. Ночью, из обреза, дробью…

– А что мне оставалось делать?! – горестно воскликнула Йованка. – Я была уверена, что этот, с ножом, зарежет пана Малкоша. Вот я и выстрелила… – Голос ее дрогнул. – Может быть, впервые в жизни… Я даже не знаю, как эта штука заряжается. – Какое-то время она молчала, опустив голову. – Про дробь я и не подумала. Господи, ведь я же могла убить их обоих…

– На таком расстоянии крупная дробь летит кучно, – задумчиво сказал сержант Недич. – А на будущее не советую пользоваться обрезами даже в целях самообороны. Дурацкое оружие, ненадежное. – Встав, Недич прошелся по камере. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне о себе поподробней. Что делаете в Польше, как познакомились, что вас связывает. И лучше будет, если я выслушаю вас по отдельности. Такая, знаете, профессиональная хитрость. Я ведь полицейский, – пояснил он. – Некоторые считают, что хороший.

– Зачем это вам? – осторожно поинтересовался я.

– Я хотел бы отпустить вас. Но с одним условием: вы мне правду и только правду, а я вам свободу. Хочу, чтобы совесть у меня была спокойна.

Напряжение спало, когда мы отъехали от Црвеной Драги, то бишь от Мило Недича и его наручников, километра на три. И мы расстались почти друзьями.

– Я же тебе говорила, что ты можешь рассчитывать на меня, – напомнила Йованка, не глядя на меня.

– И еще раз спасибо тебе.

– Не за что, – вздохнула она, – второго патрона в стволе могло и не оказаться. Кстати, я тебя не поблагодарила за ту бомбу в диване. И за моего Ромека. Теперь мне осталось плеснуть серной кислотой в личико твоей бывшей, и мы будем квиты.

– А вот это вряд ли получится.

– Умерла? – испугалась Йованка.

– Не было у меня жены.

– У тебя не было жены?! – В глазах у Йованки был неподдельный ужас.

– Ну не было, что тут такого?

Ответа я не услышал. Йованка замолчала, и надолго. Морща лоб, она о чем-то думала, глядя на дорогу, «малюх» бодро тарахтел движком, взбираясь на очередной пригорок, с которого видны были затянутые утренним туманом низинки, сквозь тучки проглядывало солнце… Короче, жизнь продолжалась, панове. И одному лишь Богу было известно, что преподнесет нам только начинающаяся пятница: кусок хлеба с маслом или очередной кулак, пахнущий бензином.

И тут она прервала молчание:

– Можно тебя спросить, Марчин… Только не обижайся, пожалуйста. Ладно?