Гораций
Шрифт:
Улицы Рима, за редким исключением, были кривыми и узкими, на них с трудом могли разъехаться две повозки. Самая большая ширина, зафиксированная археологами, не превышала семи-восьми метров. Вот как описывал сатирик Ювенал уличное столпотворение в столице:
…а нам, спешащим, мешаетЛюд впереди, и мнет нам бока огромной толпоюСзади идущий народ: этот локтем толкнет, а тот палкойКрепкой, иной по башке тебе даст бревном иль бочонком;Ноги у нас все в грязи, наступают большие подошвыС разных сторон, и вонзается в пальцы военная шпора.Видишь дым коромыслом? – Справляют в складчину ужин:Сотня гостей, и каждый из них с своей собственной кухней;Сам Корбулон не снесет так много огромных сосудов,Столько вещей, как тот маленький раб, прямой весь, бедняга,Тащит, взяв на макушку, огонь на ходу раздувая.Туники рвутся, едва зачиненные; елку шатаетС ходом телеги, сосну привезла другая повозка;Длинных деревьев шатанье с высот угрожает народу.Если сломается ось, что везет лигурийские камни,И над толпой разгрузит эту гору, ее опрокинув, –Что остается от тел? кто члены и кости отыщет?31Днем Рим переполняли гомон толпы, ругань, шум из ремесленных мастерских, вопли детей, крики многочисленных торговцев, зазывающих клиентов в свои лавки, разносчиков и цирюльников32. Не было покоя и ночью: громыхали по уличным мостовым многочисленные телеги, везущие различные товары и продукты, поскольку по закону Цезаря от 45 года до н. э. днем им был запрещен въезд на территорию города (для ввоза строительных материалов при постройке общественных зданий и вывоза мусора было сделано исключение). Кричали бурлаки на Тибре, тянувшие баржи с зерном, и грузчики, разгружавшие суда в гавани33. Позднее поэт Марциал жаловался, что ему даже приходится на ночь уезжать из Рима в пригородное имение, чтобы выспаться:
Зачем, ты хочешь знать, в сухой Номент частоНа дачу я спешу под скромный кров Ларов?Да ни подумать, Спарс, ни отдохнуть местаДля бедных в Риме нет: кричит всегда утромУчитель школьный там, а ввечеру – пекарь;Там день-деньской всё молотком стучит медник;Меняла с кучей здесь Нероновых денегО грязный стол гремит монетой со скуки,А там еще ковач испанского златаБлестящим молоточком стертый бьет камень.Не смолкнет ни жрецов Беллоны крик дикий,Ни морехода с перевязанным телом,Ни иудея, что уж с детства стал клянчить,Ни спичек продавца с больным глазом.Чтоб перечислить, что мешает спать сладко,Скажи-ка, сколько рук по меди бьют в Риме,Когда колхидской ведьмой затемнен месяц?Тебе же, Спарс, совсем и невдомек это,Когда ты нежишься в Петильевом царствеИ на вершины гор глядит твой дом сверху,Когда деревня – в Риме, винодел – римский,Когда с Фалерном винограда сбор спорит,А по усадьбе ты на лошадях ездишь,Где сон глубок, а голоса и свет солнцаПокой нарушить могут, лишь когда хочешь.А нас толпы прохожих смех всегда будит,И в изголовье Рим стоит. И вот с горяВ изнеможенье я на дачу спать езжу34.Ночью Рим страдал не только от шума, но и от бандитизма. Улицы города не освещались и, если на небе не было луны, погружались в непроглядную тьму. Люди крепко-накрепко запирались в своих домах и лавках и старались без серьезной надобности не показываться на улицах. Если все же нужно было выйти, то богачи обычно передвигались по ночному городу в сопровождении многочисленных вооруженных рабов с факелами, а беднякам оставалось лишь уповать на удачу при встречах с грабителями или убийцами. Вот что писал об этом Ювенал:
Много других по ночам опасностей разнообразных:Как далеко до вершины крыш, – а с них черепицаБьет тебя по голове! Как часто из окон открытыхВазы осколки летят и, всей тяжестью брякнувшись оземь,Всю мостовую сорят. Всегда оставляй завещанье,Идя на пир, коль ты не ленив и случайность предвидишь:Ночью столько смертей грозит прохожему, сколькоЕсть на твоем пути отворенных окон неспящих;Ты пожелай и мольбу принеси униженную, дабыБыл чрез окно ты облит из горшка ночного большого.Пьяный иной нахал, никого не избивший случайно,Ночью казнится – не спит, как Пелид, скорбящий о друге;То прикорнет он ничком, то на спину он извернется…Как по-иному он мог бы заснуть? Бывают задиры,Что лишь поссорившись спят; но хоть он по годам и строптивый,И подогрет вином, – опасается алой накидки,Свиты богатых людей всегда сторонится невольно,Встретив факелов строй да бронзовую канделябру.Мне же обычно луна освещает мой путь иль мерцаньеЖалкой светильни, которой фитиль я верчу, оправляю.Я для буяна – ничто. Ты знаешь преддверие ссоры(«Ссора», когда тебя бьют, а ты принимаешь удары!):Он остановится, скажет «стой!» – и слушаться надо;Что тебе делать, раз в бешенстве он и гораздо сильнее?«Ты откуда, – кричит, – на каких бобах ты раздулся?Уксус где пил, среди чьих сапогов нажрался ты лукуВместе с вареной бараньей губой? Чего же молчишь ты?Ну, говори! А не то как пну тебя: все мне расскажешь!Где ты торчишь? В какой мне искать тебя синагоге?»Пробуешь ты отвечать или молча в сторонку отлынешь, –Так или этак, тебя прибьют, а после со злостиТяжбу затеют еще. Такова бедняков уж свобода:Битый, он просит сам, в синяках весь, он умоляет,Зубы хоть целы пока, отпустить его восвояси.Впрочем, опасно не это одно: встречаются люди,Грабить готовые в час, когда заперты двери и тихоВ лавках, закрытых на цепь и замкнутых крепким засовом.Вдруг иной раз бандит поножовщину в Риме устроит –Беглый с Понтинских болот, из сосновых лесов галлинарских,Где, безопасность блюдя, охрану военную ставят;Вот и бегут они в Рим, как будто бы на живодерню…35Не обходили стороной Рим и болезни. Ежегодный пик смертности в городе приходился на август и сентябрь36. Именно в это время вспыхивали опустошительные эпидемии туберкулеза и малярии (в форме опаснейшей трехдневной лихорадки), уносившие каждый год сотни жизней римлян.
В Риме отец устроил юного Горация в известную грамматическую школу Орбилия, где учились дети сенаторов и всадников, и не пожалел денег, чтобы его сын выглядел прилично:
К Флавию в школу, однако, меня не хотел посылать он,В школу, куда сыновья благородные центурионов,К левой подвесив руке пеналы и счетные доски,Шли, и в платежные дни восемью медяками звенели.Нет, решился он мальчика в Рим отвезти, чтобы там онТем же учился наукам, которым сенатор и всадникКаждый своих обучают детей. Средь толпы заприметивПлатье мое и рабов провожатых, иной бы подумал,Что расход на меня мне в наследство оставили предки37.Грамматик Орбилий, учитель Горация, родился в конце II века до н. э. в городе Беневенте (современный Беневенто). По словам Светония, «Луций Орбилий Пупилл из Беневента, осиротевший, когда козни врагов в один день погубили обоих его родителей, на первых порах был мелким чиновником при магистратах, затем в Македонии дослужился до корникула (младшая командная должность вроде сержанта. – М. Б.), а потом и до всаднического звания. По окончании военной службы он вернулся к занятиям, к которым питал немалую склонность еще в детстве; долгое время преподавал на родине, и лишь на пятидесятом году, в консульство Цицерона, переехал в Рим. Преподаванием своим он добился скорее славы, нежели выгоды, судя по тому, что уже глубоким стариком он пишет в одном сочинении, что живет в нищете под самой крышей. Издал он также книгу под заглавием “Страдание”, в которой жалуется на обиды, доставляемые учителям пренебрежением и надменностью родителей. Нрава он был сурового, и не только по отношению к соперникам-ученым, которых он поносил при каждом случае, а и по отношению к ученикам: о том свидетельствует и Гораций, называя его “драчливым”38, и Домиций Марс, когда пишет: “Те, которых Орбилий бивал и линейкой, и плеткой”. Даже выдающихся людей не оставлял он в покое: когда он, еще находясь в неизвестности, давал показания в многолюдном суде, и Варрон Мурена, адвокат противной стороны, спросил его, чем он занимается и каким ремеслом живет, то он ответил: “Переношу горбатых от солнца в тень”, – потому что Мурена был горбат. Жил он почти до ста лет, а перед смертью потерял память, как показывает стих Бибакула: “А где Орбилий, позабывший азбуку?” В Беневенте на капитолии, с левой стороны, показывают мраморную статую, которая изображает его сидящим, в греческом плаще, с двумя книжными ларцами рядом. Он оставил сына Орбилия, который также преподавал грамматику»39. Два книжных ларца у ног прославленного грамматика означали, что он преподавал не только латынь, но и греческий, который в Риме был в то время вторым разговорным языком.
Орбилий придерживался старых традиций и изучение поэтов в своей школе начинал с Гомера. Уже будучи в зрелом возрасте, Гораций так писал о «песнях Ливия» – латинском переводе «Одиссеи», выполненном неуклюжим «сатурнийским» стихом старым римским поэтом Луцием Ливием Андроником, что он некогда изучал в школе:
Я не преследую, знай, истребить не считаю я нужнымЛивия песни, что, помню, драчливый Орбилий когда-то,Мальчику, мне диктовал. Но как безупречными могут,Чудными, даже почти совершенством считать их, – дивлюсь я.Если же в них промелькнет случайно красивое слово,Если один иль другой отыщется стих благозвучный, –Всю он поэму ведет, повышает ей цену бесправно40.Годы учебы у Орбилия не прошли даром, и Гораций до самой старости наизусть помнил стихи из поэм Гомера, о чем свидетельствуют многие его произведения. Помимо Гомера, будущий поэт еще в юности познакомился с творчеством многочисленных греческих и римских писателей и, очевидно, со временем стал считаться очень начитанным человеком. Подробнейший филологический анализ стихотворений Горация позволил ученым установить, что он прекрасно знал произведения греческих поэтов – Сапфо, Алкея, Архилоха, Анакреонта, Тиртея, Мимнерма, Стесихора, Симонида, Пиндара, Каллимаха и Аполлония Родосского, философов – Пифагора, Платона, Аристиппа, Эмпедокла, Демокрита, Эпикура, Филодема, Эзопа и Биона Борисфенита, драматургов – Евполида, Кратина, Аристофана, Менандра, Эпихарма, Феспида, Эсхила, Софокла и Еврипида, а также римских поэтов – Ливия Андроника, Энния, Невия, Луцилия, Лукреция, Катулла, Кальва, Варрона Атацинского и Марка Фурия Бибакула, философов – Катона Цензора и Плотия Криспина, драматургов – Плавта, Теренция, Цецилия Стация, Луция Афрания, Тита Квинция Атту, Пакувия, Акция и Лаберия41. Неслучайно сам поэт в своих произведениях постоянно пишет о пользе чтения и изображает себя читающим книги42.
Отец Горация не отважился оставить сына на попечение своих рабов в Риме – городе, полном всяческих соблазнов и пороков. Он решил сам поселиться в столице на некоторое время, чтобы лично надзирать за маленьким Горацием в школе:
Сам мой отец всегда был при мне неподкупнейшим стражем;Сам, при учителе, тут же сидел. Что скажу я? Во мне онСпас непорочность души, залог добродетелей наших,Спас от поступков дурных и от всех подозрений позорных.Он не боялся упрека, что некогда буду я то же,Что он и сам был: публичный глашатай иль сборщик; что будуМалую плату за труд получать. Я и тут не роптал бы;Ныне ж тем больше ему я хвалу воздаю благодарноНет! Покуда я смысл сохраню, сожалеть я не буду,Что у меня такой был отец…43Отец не только всячески опекал Горация, но и учил его различным житейским премудростям, нравственности и морали:
Это уроки отца: приучал он меня с малолетстваСклонностей злых убегать, замечая примеры пороков.Если советовал мне он умеренно жить, бережливо,Жить, довольствуясь тем, что он сам для меня уготовил,Он говорил: «Посмотри, как худо Альбия сыну,Или как бедствует Бай! Вот пример, чтоб отцом нажитоеДетям беречь!» Отвращая меня от уличных девок,Он мне твердил: «Ты не будь на Сцетана похож!» УбеждаяЖен не касаться чужих: «Хороша ли Требония слава? –Мне намекал он. – Ты помнишь: застали его и поймали!В чем причина того, что одно хорошо, а другоеПлохо, – тебе объяснят мудрецы. Для меня же довольно,Если смогу я тебе передать обычаи дедовИ без пятна сохранить твое доброе имя, покудаНужен наставник тебе. А когда поокрепнут с годамиТело твое и душа, тогда уж и плавай без пробки!»Так он ребенком меня поучал; и если что делатьОн мне приказывал: «Вот образец, – говорил, – подражай же!»И называл отборных мужей из судейского чина.Если же что запрещал: «Ни пользы ведь в этом, ни чести!Ты не уверен? А ты припомни такого-то славу!»Как погребенье соседа пугает больного прожору,Как страх смерти его принуждает беречься, так точноЮную душу от зла удаляет бесславье другого.Так был я сохранен от губительных людям пороков44.