Чтение онлайн

— Сумасброд! Неисправимый сумасброд! — уже почти весело воскликнул Гонзаго.

Бледность на его лице сменилась улыбкой.

— Господи, — ответил Шаверни, — да я ничего особо нескромного не сделал. Просто перебрался через стену и прогулялся по садам Армиды. И там оказалось две Армиды, но ни одного Ринальдо 135 .

Присутствующих поразило, что принц не придал значения нахальной выходке Шаверни.

— И как они тебе понравились? — со смехом осведомился принц.

— Я в восхищении от обеих. Но что произошло, кузен? Зачем вы меня позвали?

— Затем, что сегодня вечером будет свадьба, — ответил Гонзаго.

— Вот как? — удивился Шаверни. — В самом деле? Значит, еще и свадьба? А кто выходит замуж?

— Приданое в пятьдесят тысяч экю.

— Наличными?

— Наличными.

— Ничего себе шкатулочка. А за кого? Шаверни обвел присутствующих взглядом.

— Угадай, — продолжая посмеиваться, ответил Гонзаго.

— Ну и физиономии у них, — отозвался Шаверни. — Нет, не могу, их тут слишком много. А, была не была: женихом буду я?

— Точно! — подтвердил Гонзаго. Все расхохотались.

Горбун тихонько отворил дверь конуры и остановился на пороге. Лицо его разительно изменилось. Оно не было более задумчивым, взгляд утратил огонь и глубину: уродец вновь стал Эзопом II, Ионой, живым и насмешливым.

— А приданое? — осведомился Шаверни.

— Вот оно, — ответил Гонзаго, вынимая из кармана пачку акций. — Все готово.

Шаверни несколько растерялся. Все принялись со смехом его поздравлять. Горбун неспешно подошел и, вручив Гонзаго перо, которое он обмокнул в чернила, и доску, подставил спину.

— Ты согласен? — спросил Гонзаго, прежде чем поставить на акциях подпись о передаче.

— Еще бы! — воскликнул маркиз. — Нужно же наконец остепениться.

Гонзаго принялся подписывать акции и обратился к горбуну:

— Ну, друг мой, ты все еще настаиваешь на своей причуде?

— Более, чем когда-либо, ваша светлость.

Плюмаж и Галунье, разинув рты, следили за происходящим.

— Потому что теперь я знаю имя жениха, ваша светлость.

— А что тебе его имя?

— Трудно сказать. Есть вещи, которые никак не объяснишь. Как, например, объяснить мое глубокое убеждение в том, что без меня господин де Лагардер не сможет выполнить свое безрассудное обещание?

— Так ты все слышал?

— Моя конура совсем близко, ваша светлость. Не забывайте, я уже однажды вам послужил.

— Послужи еще раз, и тебе не останется чего-либо желать.

— Все зависит от вас, ваша светлость.

— Держи, Шаверни, — проговорил Гонзаго, протягивая тому подписанные акции. И, обратившись к горбуну, добавил:

— Ты будешь на свадьбе, я тебя приглашаю.

Раздались рукоплескания, а Плюмаж, обменявшись быстрым взглядом с Галунье, пробормотал:

— Пусти козла в огород! Ризы Господни, похоже, мы и впрямь посмеемся.

Приспешники Гонзаго обступили горбуна, который делил поздравления наравне с женихом.

— Ваша светлость, — проговорил он, склонившись— в благодарном поклоне, — я приложу все усилия, чтобы оказаться достойным столь высокой милости. Что же до этих господ, то на словах мы с ними уже сразились. Они не лишены остроумия, но до меня им далеко. При всем моем уважении к вашей светлости, я вас повеселю, хе-хе, уж будьте уверены. Вы увидите, каков горбун за столом, весельчак что надо! Вот увидите! Увидите!

Еще при Луи-Филиппе 136 в Париже на улице Фоли-Мерикур существовал образчик жеманной архитектуры мелких форм, свойственной эпохе первых лет Регентства. В нем причудливо сочетались и греческие, и китайские веяния. Королевские указы старались как могли направить городскую застройку в русло одного из четырех греческих стилей, однако многие из такого рода сооружений походили на беседки и облик их ничем не напоминал Парфенон. Это были бонбоньерки в самом прямом значении этого слова. Даже теперь в «Верном пастушке» изготавливают эти пузатенькие коробочки в китайском или сиамском стиле, большею частью шестиугольные, чья удачная форма доставляет радость взыскательному покупателю.

Принадлежавший Гонзаго домик имел вид беседки, выглядящей храмом. Напудренная Венера XVIII века выбрала его в качестве места для своего алтаря. Там был небольшой белый перистиль с двумя белыми же галереями; коринфские колонны поддерживали второй этаж, скрытый позади балкона, а над этим прямоугольным сооружением вздымался шестиугольный бельведер, увенчанный крышей в виде конусообразной китайской шляпы. По мнению знатоков того времени, это было смело.

Владельцы некоторых шикарных вилл, разбросанных в окрестностях Парижа, полагают, что это они изобрели сей макаронический стиль. Но они ошибаются: китайские шляпы и бельведеры появились еще во времена детства Людовика XV. Вот только разбрасывавшееся щедрой рукою золото придавало причудливым постройкам той эпохи такой вид, какого наши недорогие виллы при всей их шикарности иметь не могут.

Облик этих клеток для хорошеньких птичек мог быть порицаем обладателями строгих вкусов, но они тем не менее выглядели мило, кокетливо и элегантно. Что же касается их внутреннего убранства, то всем известно, какие немыслимые суммы вкладывали вельможи в свои маленькие домики.

Принц Гонзаго, который был богаче полудюжины весьма знатных вельмож вместе взятых, тоже не устоял перед этой чванливой модой. Его прихоть почиталась всеми чуть ли не совершенством. Она представляла собой просторную шестиугольную гостиную, стены которой служили основанием для бельведера. Четыре двери из нее вели в спальни и будуары, которые были бы трапециевидными, если бы с помощью специальных перегородок им не придали правильную форму. Еще две двери, служившие также и окнами, выходили на открытые террасы, утопавшие в цветах.

Но мы, наверное, недостаточно ясно выразили свою мысль. Сооружение такой формы являло собою изыск, каких в Париже эпохи Регентства было очень немного. Чтобы лучше уяснить, что мы имеем в виду, пусть читатель представит себе центральное помещение шестиугольной формы, которое занимало по высоте два этажа, с примыкающими к нему четырьмя прямоугольными будуарами, расположенными наподобие крыльев ветряной мельницы, причем остальные две стены этого помещения выходили на террасы. Находившиеся между будуарами треугольные выгородки использовались как кабинеты и сообщались с террасами, через которые в центральную гостиную проникал свет и воздух. Сей изящный Андреевский крест был спроектирован самим герцогом и являл собою образец еще одного чудачества, коих в его деревушке Миромениль было предостаточно.

Потолок и фризы в этой «причуде Гонзаго» были расписаны Ванлоо-старшим и его сыном Жаном Батистом, которые считались тогда первыми живописцами Франции. Два молодых человека, одному из которых — Карлу Ванлоо, младшему брату Жана Батиста — было всего пятнадцать лет, а второй прозывался Жаком Буше, расписали стены. Последний из них, ученик престарелого мэтра Лемуана 137 , сразу стал знаменит — столько прелести и неги вложил он в свои композиции «Сети Вулкана» и «Рождение Венеры». Четыре будуара были украшены копиями Альбани и Приматичо 138 , выполнить которые было поручено Луи Ванлоо, отцу семейства.