Чтение онлайн

— Ну, здесь тоже в игру входят высокие интересы: вдова де Невера…

— Безусловно, но Гонзаго дружит с регентом уже двадцать пять лет.

— Сегодня вечером должны созвать Огненную палату 147 .

— Да, чтобы рассмотреть иск принцессы Гонзаго к Лагардеру.

— Вы полагаете, что его королевское высочество станет покрывать принца?

— Я настроен, — решительно заявил господин де Машо, — не думать ничего, пока не узнаю, провинился в чем-либо Гонзаго или нет. Вот и все.

Едва он договорил, как дверь в переднюю открылась и вошел принц Гонзаго — один, без свиты. Трое вельмож обменялись приветствиями.

— Его королевское высочество еще не проснулся? — осведомился Гонзаго.

— Он только что отказался нас принять, — в один голос ответили Леблан и де Машо.

— В таком случае, — продолжал Гонзаго, — я уверен, что его двери закрыты для всех.

— Бреон! — позвал начальник полиции. Появился слуга. Де Машо приказал:

— Доложи его королевскому высочеству о приходе принца Гонзаго.

Гонзаго подозрительно взглянул на начальника полиции. Это не укрылось от его собеседников.

— А что, относительно меня были особые распоряжения? — спросил принц.

В вопросе явно звучало беспокойство.

Начальник полиции и статс-секретарь с улыбкой поклонились принцу.

— Нет ничего удивительного в том, — пояснил господин де Машо, — что его королевское высочество закрыл дверь для министров, однако в обществе своего лучшего друга он найдет радость и отдохновение.

Вернувшийся Бреон громко объявил с порога:

— Его королевское высочество примет принца Гонзаго.

На лицах троих вельмож изобразилось одинаковое удивление, хотя причины его были различны. Гонзаго смутился. Поклонившись собеседникам, он двинулся следом за Бреоном.

— Его королевское высочество, наверное, никогда не изменится, — с досадой проворчал Леблан. — Сперва удовольствия, а потом уж дела.

— Из одного и того же факта, — с насмешливой улыбкой на губах возразил де Машо, — можно сделать самые разные заключения.

— Но вы не станете отрицать, что Гонзаго…

— …грозит катастрофа, — докончил начальник полиции. Статс-секретарь уставился на него в изумлении.

— Во всяком случае, — продолжал де Машо, — регент и Гонзаго были большими друзьями, но мы дожидались вместе с ним в прихожей больше часа.

— И что вы из этого заключаете?

— Боже меня сохрани что-нибудь заключать! Вот только за все время регентства герцога Орлеанского Огненная палата занималась одними цифрами. Она сменила меч на грифельную доску и карандаш. И вдруг ей в когти бросают этого Лагардера. Но это лишь первый шаг. До свидания, друг мой, я вернусь через три часа.

У Гонзаго было на размышление всего несколько секунд — пока он шел по коридору, отделявшему прихожую от покоев регента. И он распорядился этими секундами наилучшим образом. Благодаря встрече с де Машо и Лебланом он совершенно изменил линию своего поведения. Эти господа не сказали ему ничего, однако, расставшись с ними, Гонзаго уже знал, что его звезда клонится к закату.

По-видимому, ему следует ждать самого худшего. Регент протянул ему руку. Гонзаго, вместо того чтобы поднести ее к губам, как делали некоторые придворные, сжал ее в ладонях и без позволения уселся в изголовье кровати. Голова регента все еще покоилась на подушке, глаза были чуть приоткрыты, однако Гонзаго прекрасно видел, что его королевское высочество внимательно за ним наблюдает.

— Ну вот, Филипп, — с подчеркнутой доброжелательностью заговорил регент, — так вот все и выясняется.

Сердце у Гонзаго сжалось, однако вида он не подал.

— Ты был несчастен, а мы об этом ничего не знали! — продолжал регент. — Это по меньшей мере недоверие.

— Это недостаток смелости, ваше высочество, — тихо возразил Гонзаго.

— Я понимаю тебя: ты не хотел выставлять на всеобщее обозрение семейные язвы. Принцесса, если можно так выразиться, уязвлена.

— Ваше высочество хорошо знает силу клеветы, — перебил его Гонзаго.

Регент приподнялся на локте и взглянул в лицо самому старому из своих друзей. По лицу Филиппа Орлеанского, изборожденному преждевременными морщинами, пробежало облачко.

— Жертвой клеветы, — отозвался он, — была моя честь, порядочность, мои семейные привязанности — короче, все, что дорого человеку. Но я не могу понять, почему ты, Филипп, напоминаешь мне о том, что мои друзья пытаются заставить меня забыть.

— Ваше высочество, — опустив голову, отвечал Гонзаго, — благоволите меня извинить. Страдание рождает эгоизм: я думал о себе, а не о вашем королевском высочестве.

— Я прощу тебя, Филипп, если ты поведаешь мне о своих страданиях.

Гонзаго покачал головой и проговорил так тихо, что регент едва его расслышал:

— Ваше высочество, мы с вами привыкли говорить о сердечных делах в шутливом тоне. Я не имею права жаловаться, так как я сообщник, однако есть чувства…

— Ну, полно, полно, Филипп! — перебил принца регент. — Ты любишь свою жену, она красивая и благородная женщина. Порою за бутылкой вина мы можем посмеяться над этим, но мы и над Богом смеемся.

— И мы неправы, ваше высочество, — изменившимся голосом прервал его принц. — Господь мстит!

— Вот как ты повернул! У тебя есть о чем мне рассказать?

— И даже немало, ваше высочество. Этой ночью у меня в доме убиты два человека.

— Держу пари — шевалье де Лагардер! — подскочив на постели, вскричал Филипп Орлеанский. — Ты не прав, если это твоих рук дело, Филипп, честное слово! Ты подтвердил подозрения…

Сон у регента как рукой сняло. Он, сдвинув брови, смотрел на Гонзаго. Тот выпрямился во весь рост. На его красивом лице появилось выражение неописуемой гордости.

— Подозрения! — повторил он, словно не сумел совладать с присущей ему надменностью.

Затем Гонзаго проникновенно добавил:

— Значит, у вашего высочества есть на мой счет подозрения?

— В общем, да, — помолчав, ответил регент, — у меня есть подозрения. Благодаря твоему здесь присутствию они стали более зыбкими, потому что ты смотришь мне в глаза, как честный человек. Попробуй же рассеять их окончательно, я тебя слушаю.

— Благоволит ли ваше высочество сказать мне, в чем заключаются ваши подозрения?