Чтение онлайн

Мой досточтимый родитель скончался около пяти лет тому назад и до самого конца оставался настолько верен своему расположению к мистеру Уикхему, что в завещании выразил желание, чтобы я всячески способствовал ему на избранном поприще и, если он примет духовный сан, отдал бы ему самый доходный из приходов, имеющихся в распоряжении нашей семьи, едва тот станет вакантным. И еще он завещал ему тысячу фунтов. Его родной отец ненадолго пережил моего, и примерно через полгода после этого мистер Уикхем написал мне, сообщая, что, наконец твердо решив сана не принимать, он уповает, что я не сочту неразумным его желание получить денежное возмещение за приход, которого он, таким образом, лишается. У него, добавил он, есть намерение заняться юриспруденцией, а для этого, как я, несомненно, понимаю, дохода с одной тысячи фунтов совершенно недостаточно. Я более хотел поверить в его искренность, нежели поверил, однако был готов охотно исполнить его просьбу, так как знал, что для духовного сана мистер Уикхем совершенно не подходит. Вскоре все было устроено. Он отказался от какой бы то ни было помощи на церковном поприще, буде возникнут обстоятельства, когда она ему потребуется, а взамен получил три тысячи фунтов. На этом все отношения между нами, казалось, прекратились. Я был слишком дурного о нем мнения, чтобы приглашать его в Пемберли или искать его общества в столице, где, мне кажется, он жил большую часть времени. Однако занятия юриспруденцией были лишь предлогом, его более ничто не сдерживало, и он бездельничал и проматывал деньги в погоне за развлечениями. Около трех лет я почти ничего о нем не слышал, но священнослужитель того прихода, который предназначался ему, скончался, и он прислал мне письмо, прося этот приход. Он находится – тут я легко ему поверил – в крайне стесненных обстоятельствах. Юриспруденция оказалась весьма неблагодарным занятием, и он бесповоротно решил принять сан, если я отдам ему указанный приход, в чем, он уповает, затруднений не возникнет, так как ему известно, что нет другого, кого я должен был бы обеспечить, и я не могу оставить в небрежении волю моего блаженной памяти отца. Вряд ли вы можете осудить меня за мой отказ исполнить его просьбу или за то, что я повторял этот отказ при все новых его настояниях. Его озлобление соответствовало тяжести его положения, и, без сомнения, он был столь же не сдержан в очернении меня перед другими, как в своих упреках мне. После этого всякое знакомство между нами кончилось. Как он жил, мне не известно. Но прошлым летом он вновь самым уязвляющим образом напомнил мне о себе.

Теперь я вынужден коснуться обстоятельств, которые хотел бы изгнать из памяти и открыть которые кому бы то ни было меня могла принудить только нынешняя настоятельная необходимость. Думаю, сказанного достаточно, и я могу не сомневаться, что все нижеследующее вы сохраните в тайне. Опека над моей сестрой, которая моложе меня более чем на десять лет, была возложена на племянника моей матери полковника Фицуильяма и на меня. Примерно год назад, по окончании пансиона, мы поселили ее в Лондоне, поручив заботам компаньонки, и прошлым летом она поехала с этой дамой в Рамсгет. Туда же отправился мистер Уикхем, несомненно, не случайно, ибо выяснилось, что он был ранее знаком с миссис Юнг, в которой мы, к несчастью, горько обманулись. И благодаря ее помощи и уловкам он настолько увлек Джорджиану, чье доброе сердечко хранило прочную память о том, как он играл с ней в детстве, что она внушила себе, будто влюбилась в него, и дала согласие бежать с ним. Ей тогда было всего пятнадцать лет, что может послужить ей извинением, и, рассказав о ее неосмотрительности, я счастлив добавить, что узнал обо всем от нее самой. Я неожиданно навестил их накануне дня, назначенного для побега, и Джорджиана не нашла в себе сил так огорчить и оскорбить брата, в котором всегда видела почти отца, и призналась мне во всем. Вы можете вообразить, что я почувствовал и как поступил. Оберегая репутацию и чувствительность сестры, я не мог допустить, чтобы случившееся получило огласку, но я написал мистеру Уикхему, и он тотчас покинул Рамсгет, а миссис Юнг, разумеется, была тотчас рассчитана. B первую очередь мистера Уикхема, несомненно, влекло состояние моей сестры, равное тридцати тысячам фунтов, но я не могу не подозревать, что немалым соблазном явилось желание отомстить мне. Да, его месть была бы поистине полной!

Таково, сударыня, верное изложение всех обстоятельств, касающихся меня и его, и, если только вы не отвергнете мои объяснения как полную ложь, надеюсь, с этих пор вы не станете винить меня в жестокости по отношению к мистеру Уикхему. Не знаю, каким образом, с помощью какой лжи он ввел вас в заблуждение, но что он в этом преуспел, не удивительно, если вспомнить про вашу полную неосведомленность об истинном положении вещей. Обнаружить неправду вы не могли, а подозрительность вам, безусловно, чужда.

Быть может, вы удивляетесь, почему все это не было сообщено вам вчера вечером. Но я тогда плохо владел собой и не мог решить, что должно и не должно было открыть вам. B подтверждение истинности всего мной рассказанного я могу особенно сослаться на полковника Фицуильяма, который ввиду нашего родства и тесной дружбы, а тем более как один из душеприказчиков моего отца так или иначе был осведомлен о всех подробностях происходившего. Если ваше отвращение ко мне лишает мои слова всякой убедительности, подобная причина не может внушить вам недоверие к моему кузену. И для того, чтобы не лишить вас возможности прямо справиться у него теперь же, я постараюсь вручить вам это письмо в утренние часы. Могу прибавить лишь: да хранит вас Господь!

Фицуильям Дарси».

Элизабет, когда мистер Дарси отдал ей это письмо, не предполагала, что в нем он вновь попросит ее стать его женой, и не строила догадок о его содержании. Однако нетрудно вообразить, какой интерес оно в ней тотчас возбудило и какую бурю противоречивых чувств вызвало. Чувства эти трудно поддаются определению. Сначала изумление, едва она поняла, что он полагает, будто ему есть извинения; она пребывала в полном убеждении, что правдивых объяснений быть не может, кроме тех, в которых стыд не позволит признаться. O событиях в Недерфилде она начала читать в сильнейшем предубеждении против всего, что он мог написать. Читала она с такой жадностью, что почти утратила способность понимать читаемое, и с таким нетерпением торопилась узнать таящееся в следующей фразе, что не вникала в смысл той, которую пробегала глазами. Его уверенность в безразличии ее сестры к Бингли она тут же сочла ложью, а указание на истинные и гораздо худшие возражения против их брака так ее разгневало, что уничтожило всякое намерение быть к нему беспристрастной. Он не выразил сожаления о своих поступках, которое могло бы ее смягчить: в его словах не было ни намека на раскаяние, лишь одно высокомерие. Лишь гордыня и бесчувственность.

Но, когда он перешел к мистеру Уикхему, она с несколько большим вниманием начала читать описание поступков, которое, будь оно правдивым, опровергало каждое лелеемое ею мнение о достоинствах этого молодого человека. И ведь описание это во многом почти совпадало с тем, что она услышала от самого мистера Уикхема! Ее чувства возмутились еще больше, и определить их было бы совсем затруднительно. Элизабет изнемогала от удивления, дурных предчувствий и даже ужаса. Ей хотелось все опровергнуть, и она непрестанно восклицала:

– Какая ложь! Этого не может быть! Разумеется, это гнусные выдумки!

A когда дочла письмо, почти совершенно не поняв последнюю страницу, то поспешно спрятала его и поклялась, что не верит ему, что больше никогда на него даже не взглянет.

B полном смятении, не в силах ни на чем сосредоточить мысли, Элизабет продолжала идти вперед; но не совладала с собой, и через полминуты письмо было вновь развернуто. Взяв себя в руки, насколько ей удалось, она вновь с мукой начала перечитывать все, что касалось Уикхема, и заставляла себя вдумываться в смысл каждой фразы. Рассказ о его отношениях с владельцами Пемберли точно совпадал с его собственным рассказом. И упоминание о доброте к нему покойного мистера Дарси, хотя раньше она не знала ее полной меры, также не противоречило его словам. До этого места оба рассказа подтверждали друг друга, однако, когда речь зашла о завещании, несовпадение было разительным. То, что говорил Уикхем о приходе, запечатлелось у нее в памяти. Припоминая самые его выражения, она не могла не почувствовать, что кто-то из двоих бессовестно лжет, и на мгновение утешилась мыслью, что оказалась права в своих подозрениях. Однако, вновь и вновь с глубоким вниманием перечитывая описание того, что последовало за отказом Уикхема от прихода, о получении им взамен такой внушительной суммы, как три тысячи фунтов, она опять заколебалась, сложила письмо и взвесила каждую подробность, как она надеялась, с полной беспристрастностью, обдумала правдоподобность каждого утверждения, но без всякого успеха.

C обеих сторон были лишь слова. И она вновь развернула письмо. Однако каждая строка все яснее доказывала, что дело, которое, по ее убеждению, никакие ухищрения не могли бы обернуть так, чтобы поведение мистера Дарси предстало в ином свете, чем в самом черном, получало объяснение, с начала и до конца делающее это поведение безупречным.

Мотовство и шалопайство, которые он не постеснялся приписать мистеру Уикхему, ее глубоко потрясли. Тем более что она не находила никаких доказательств их лживости. Она ничего не знала о мистере Уикхеме до его поступления в ***ширский полк по совету молодого человека, который, случайно встретив его в столице, возобновил шапочное с ним знакомство. B Хартфордшире о его прежней жизни знали только из его собственных рассказов. Что до истинного его характера, то даже будь у нее возможность навести о нем справки, она не стала бы этого делать. Его наружность, голос, манеры незамедлительно позволили приписать ему все возможные добродетели. Она попыталась припомнить хотя бы один пример доброты, какое-нибудь подтверждение чести или благородства, которые могли бы оградить его от нападок мистера Дарси. Или хотя бы доказательство истинной порядочности, которая могла бы искупить случайные ошибки юности, которыми ей хотелось бы счесть то, что мистер Дарси описал как многолетнюю склонность к праздности и порочности. Но ни единое подобное воспоминание ее не поддержало. Она словно видела его перед собой столь обворожительного и лицом, и манерами, но не сумела вспомнить ничего, говорящего в его пользу, кроме расположения, которое он снискал в Меритоне и у окрестных помещиков, да дружеского отношения к нему других офицеров, завоеванного его веселостью и непринужденностью.

После довольно долгих размышлений над всем этим она начала читать дальше. Но, увы! Следующая затем история с его замыслом относительно мисс Дарси подтверждалась разговором между ней и полковником Фицуильямом накануне утром. А под конец за подтверждением истинности любой подробности ее отсылали к тому же полковнику Фицуильяму, от которого она уже знала про его осведомленность во всех делах кузена и в чьей правдивости она не имела никаких поводов сомневаться. Была минута, когда она совсем уже решила поговорить с ним, но затем отказалась от этой мысли, подумав о неловкости подобных расспросов, после чего пришла к заключению, что мистер Дарси никогда бы не сослался на своего кузена, если бы не был уверен, что тот все подтвердит.

Она прекрасно помнила весь ее разговор с мистером Уикхемом в тот первый вечер у мистера Филипса. Многие его фразы были свежи в ее памяти. И вот теперь ее вдруг поразило неприличие такой откровенности в беседе с посторонним человеком, и она удивилась, каким образом не заметила этого раньше. Она увидела всю вульгарность самовосхваления, которое он себе позволил, а также несоответствие его слов поступкам. Она вспомнила, как он хвастал, что не боится встречи с мистером Дарси: пусть уезжает мистер Дарси, он же и не подумает уступить ему место – однако на следующей же неделе он уехал, лишь бы не появляться на балу в Недерфилде. И еще она вспомнила, что до отъезда обитателей Недерфилда он поведал свою историю только ей, но едва они покинули графство, как его несчастья стали известны всем в Меритоне и его окрестностях; и что он без всякого зазрения совести усердно чернил мистера Дарси, хотя в том разговоре заверил ее, что уважение к отцу никогда не позволит ему очернить сына.

Как по-иному предстало все, что касалось его! Его ухаживание за мисс Кинг выглядело теперь всего лишь отвратительным расчетливым корыстолюбием, а скромность ее состояния доказывала теперь не его умеренность, но стремление завладеть хоть чем-то. Его поведение с ней самой не находило теперь достойного объяснения: либо он заблуждался относительно ее состояния, либо тешил свое тщеславие, завоевав расположение, которое, как ей теперь казалось, она весьма неосторожно ему выказывала. Еще не угасшая надежда найти ему оправдание становилась все слабее, а в подтверждение правоты мистера Дарси она не могла не вспомнить, что мистер Бингли еще давно в ответ на расспросы Джейн заявил о полной безупречности его поведения с Уикхемом, что какими бы гордыми и отталкивающими ни были его манеры, она за все время их знакомства – знакомства, которое за последние дни укрепилось частыми встречами и открыло ей в нем много нового, – не заметила ничего, указывающего на непорядочность или несправедливость, ничего, говорящего о его безбожности или безнравственности; что люди, близкие с ним, уважают и ценят его и что даже Уикхем признал его заботливым братом, а она часто слышала, как он говорил о сестре с нежностью, опровергающей обвинение в бесчувственности. K тому же, будь его поступки такими, какими их представил Уикхем, столь возмутительное нарушение всех понятий о чести и справедливости не укрылось бы от глаз света, да и дружба между негодяем, способным на подобное, и таким превосходным человеком, как мистер Бингли, была бы немыслимой.