Чтение онлайн

Лисент задумчиво кивнул, взглянул на своих помощников и снова повернулся к Ганнибалу. Его лицо озарилось догадкой.

— Ты собираешься атаковать их первым? На территории врага? Но как? У тебя же нет флота! Ты не сможешь добраться до Италии.

Ганнибал посмотрел на Бостара, который недовольно хмыкнул и попытался подняться с пола, чтобы высказать свои соображения. К счастью, Гамилькар цеплялся за колено молодого генерала и продолжал расшнуровывать его сандалии.

— Прости меня, Лисент, — ответил командир, — но я не стану раскрывать детали. Просто постарайся, чтобы Филипп оценил наши первые действия с большим вниманием. Увидев начало, он поймет, на что мы способны. Нам действительно нужна его дружба и помощь. По крайней мере, мы продолжим переписку с ним.

Лисент заверил Ганнибала, что это вполне возможно и что письмо дойдет до царя в кратчайший срок. Встреча подошла к концу. Два офицера повезли македонцев на вечернюю охоту — последнюю перед их опасным морским путешествием обратно в Македонию.

После ухода гостей Ганнибал с улыбкой наблюдал за сыном, пока тот играл с шарами, сделанными для него Боста-ром из скомканных листов пергамента. Это было милое зрелище, но вскоре вслед за радостью он почувствовал напряжение, похожее на беспокойство перед битвой. Он солгал, отвечая на вопрос Лисента. На самом деле он помнил тот момент, когда впервые пролил кровь другого человека. Воспоминание обожгло сознание. Оно было одним из самых ранних, относившихся к доиберийской части его жизни.

Он жил тогда в Карфагене, в семейном дворце на склоне Бирсы. Однажды ночью его разбудил отец. Он был небритым, потным и грязным. От него дурно пахло, и он даже не снял боевые доспехи.

— Пошли, — сказал Гамилькар. — Я хочу показать тебе кое-что.

Сердце юного Ганнибала запрыгало в груди: не столько от резкого пробуждения, сколько от радости, что отец вернулся с войны. Он знал, что наемники обратили гнев на город и начали осаду. Он мало помнил о тревожных днях конфликта. Но затем карфагенская знать под лидерством Гамилькара отогнала наемников в пустыню, где предатели устроили свой последний оплот. Что было дальше, мальчик не имел понятия.

Не говоря ни слова, Гамилькар повел его по темным коридорам. Они прошли через несколько дворов и спустились к конюшням. Дальний конец прохода освещался факелом. Они направились туда через длинные тени. Лошади фыркали и нервно вскидывали головы, наблюдая за их перемещением. Наверное, они, как и мальчик, чувствовали, что должно случиться нечто важное.

Когда отец остановился, Ганнибал увидел человека, к которому они подошли. Запястья мужчины были прибиты гвоздями к деревянным опорам стойла. Его тело поникло, голова упала на грудь. Лицо покрывала корка пыли и запекшейся крови. Похоже, он висел здесь достаточно долго. Кровь, сочившаяся из пробитых запястий, застыла черными шариками. Гамилькар схватил мужчину за волосы и приподнял его голову. Глаза человека открылись, зрачки закатились вверх, затем вернулись на место без фокуса и почти без сознания.

— Этот злодей предал Карфаген, — сказал Гамилькар.

Голос отца был сухим как скрип. Он не мог смягчить его, даже пару раз прочистив горло.

— Ты понимаешь меня? Он собирался открыть ворота города и впустить наемников. Ему хотелось денег и власти. Им управляла ненависть, которую он скрывал под маской сельского увальня. План предательства едва не удался. Будь у него шанс, он вырвал бы тебе лодыжки и размозжил твой череп о камни. А меня он прибил бы к кресту и оставил на медленную смерть. Это человек смотрел бы на мой сгнивший труп, покрытый личинками, и смеялся бы до колик в животе. Он отрезал бы головы твоим братьям, изнасиловал твою мать и продал бы ее в рабство. Он жил бы в нашем доме, ел нашу пищу и управлял нашими слугами. И этот мерзавец сейчас перед тобой. Ты знаешь, как его зовут?

Ганнибал покачал головой. Его взгляд был прикован к каменным плитам пола.

— Его имя Тэмар. Некоторые называют его блаженным, другие — дурачком. Кое-кто считает его другом. Кто-то — отцом или любовником. Ты понимаешь меня? У него есть и другие имена: Александр, Кир, Ахиллес, Кафа, Яхве, Арес и Осирис. Он может быть шумером, персом или спартанцем. Он уличный вор, член совета, сидящий рядом с тобой на софе, или мужчина, который домогается твоей жены и дочерей. Ты сам выбираешь ему имя, потому что у него их много — как много имен у мужчин, рожденных женщинами. Его имя Рим. Его имя человечество. Это мир, в котором мы живем и который наполнен людьми такого сорта.

Гамилькар поднял голову мужчины и обнял сына за плечи. Он подтянул Ганнибала ближе, пока лоб мальчика не уперся в его щеку. Ганнибалу не хотелось смотреть на человека, о котором они говорили. Но он переборол свой страх.

— Они едва не затянули петлю вокруг наших шей, — продолжил Гамилькар, — и чтобы перерезать ее, мне пришлось уничтожить многих людей с лютой жестокостью. Ты славный мальчик, но мир твоего рождения — злое место. Вот почему я учу тебя сейчас тому, что сотворенная богами земля наполнена волками, алчущими нашей крови. Чтобы жить в таком мире и не сойти с ума, ты должен стать больше, чем мужчиной. Тебя будут любить за доброту и сердечность как отца, как мужа и сына. Ты по-прежнему будешь обнимать свою мать и ласкать других женщин. В конечном счете ты найдешь красоту в этом мире и взлелеешь ее. Но никогда не отмахивайся от силы. Никогда не беги от боя. Когда время потребует действий, не медли, орудуй железом в руке, твоими чреслами и сердцем. Беззаветно люби тех, кто близок тебе, и защищай их без трепета и сожалений. Ты будешь делать это?

Мальчик прижался к груди отца и кивнул.

— Тогда я горжусь своим перворожденным сыном, — вскричал Гамилькар.

Отец оттолкнул его, выпрямил спину и вытащил оружие из ножен на локте. Взглянув на сына, он протянул ему рукоятку кинжала.

— Теперь убей злодея!

Ганнибал посмотрел на клинок в своей маленькой руке. Кинжал был такой же большой, как игрушечные мечи, с которыми он тренировался. Медленно сжав пальцы на рукоятке, он почувствовал грубую кожу и твердость железа под ней. Мальчик посмотрел на мужчину, шагнул к нему и выполнил приказ отца. Он не стал поднимать его голову, а просто взмахнул лезвием под подбородком жертвы и прорезал мокрую рваную линию, которая вскрыла плоть от уха до уха. На какое-то мгновение Ганнибал прижался к телу мертвеца. И хотя он отпрыгнул назад, он испачкал свою одежду кровью, которая брызнула из рассеченного горла. В ту пору ему было восемь лет. И, естественно, он не забыл тот момент. Не смог бы. Он знал, что это воспоминание останется с ним до последнего удара сердца, если только его смерть не будет слишком скоротечной.

Крики и беготня служанок отвлекли Ганнибала и юного Гамилькара от воспоминаний и игр. Среди хора возгласов послышался резкий и настойчивый голос Имилце, в котором чувствовались гнев и тревога. Ганнибал встал, подхватил сына на руки и поднял его над головой. Малыш извивался в ладонях отца и пытался похлопать его по лицу, то ли балуясь, то ли требуя позвать к нему мать. Глаза ребенка были поразительно серыми. К цвету темных волос примешалась белизна Имилце. Однако нос, рот и крепкое телосложение принадле жали Баркидам. Безупречная гладкая кожа имела аромат, не похожий на другие запахи. В нем ощущалась чистота, столь редкая в этом мире. Нижние передние зубы стояли ровно и прямо, как крохотная фаланга из четырех отважных воинов. С губ ребенка стекала слюна и, собираясь на подбородке, покачивалась, вот-вот готовая упасть. Ганнибал быстро слизнул ее языком.

— Хвала богам, — прошептал он. — Ты сумма меня и всего нашего рода. Ты все, чем мог бы стать твой отец.

Он поставил мальчика на каменный пол и улыбнулся, когда малыш зашагал неровной походкой — сначала наобум, затем на звук материнского голоса, доносившегося из коридора. Наблюдая за ним, Ганнибал с любовью произнес:

— Наши жизни — это бесконечное страдание.

Проведя зиму в тренировочном лагере за стенами Нового Карфагена, Туссело имел достаточно времени, чтобы подытожить два завершенных периода жизни и обдумать новый зарождавшийся этап. Он, сколько помнил себя, был наездником — с самых ранних лет, почти с рождения. Его детство прошло в большой семье, в деревне среди детворы, где все говорили на одном языке, молились одним и тем же богам и жили по одинаковым обычаям. Он считал себя хозяином этого маленького мира и с нетерпеньем ожидал наступления зрелости.

Но однажды вечером он заснул свободным человеком — массилиотским нумидийцем и всадником, — а когда проснулся, изогнутое лезвие ливийского кинжала у его горла показало, что все это закончилось. Рассвет нашел юношу бредущим в цепях под плетьми работорговцев, которых не волновало, что их и его кровь почти не отличались друг от друга. Через неделю они добрались до берега. Там его купил римский капитан, и Туссело впервые оказался в открытом море. В ту пору он достиг возраста, когда его мысли начали по-доброму обращаться к девушкам племени. Однако в первый день, проведенный под парусом, его новый хозяин сделал эти мысли вечным наказанием. Быстрое движение ножом, и шанс для обретения бессмертия в своих сынах и потомках исчез. Туссело согнулся вдвое, схватился руками за пах, заплакал и завыл от невыносимой боли, изумленный смехом мужчин, которые кастрировали его. Вопреки желанию, юноша слушал их шутки о том, что теперь при случае он может представиться женщиной, но уже никогда не овладеет по-мужски другим человеком. То была абсолютно невообразимая перемена в его судьбе — настолько важная, что он отказывался верить в нее, хотя и извивался на палубе в луже крови. К несчастью, после этого он прожил много дней и понял, что нельзя недооценивать жестокость людей. В нее следовало верить без малейших сомнений, ибо она была более постоянной, чем милость любого божества.