Чтение онлайн

– Горемыкин, – не задумываясь ответил Трепов. – Только он, только Иван Логгинович! Ему все эти игрушки надоели, дело к старости идет, спокойствия хочет, а Витте всего пятьдесят семь, он как конь норовистый, ему б только функционировать!

– Ишь какие слова знаешь, – усмехнулся государь, – а прикидываешься: «Я, мол, мужик темный, неученый… » Хитрован ты, Трепов, необыкновенный хитрован… Ну, положим, Горемыкин – верный нам старик, положим, эту Думу он погонит взашей… А кто ответит за спокойствие в стране?

– Дурново, – так же определенно ответил Трепов. – Кто же еще?

Государь зябко поежился, посмотрел на небо:

– Дождь будет завтра… Погода как меняется, а? Прямо будто господне неудовольствие сошло… Так вот, Дурново мне не нужен, его Горемыкин станет бояться: кто одному хозяину изменил, тот и второго предаст. Столыпин придет на его место.

Трепов сразу понял: против него ведут партию. Но кто же, кто?

– Столыпин – это хорошо, – согласился сразу же. – По отзывам, крут, этот сдержит хаос, этот такой порядок наведет, что ух! Никто не шелохнется…

– Разве плохо?

– А разве я сказал, что плохо? Только он, слышал, дворянства сторонится, все больше с промышленной партией сносится, с Гучковым да Шиповым…

– Пусть себе, – рассеянно откликнулся государь. – Промышленник – не бунтарь, пусть…

Трепов не мог уснуть до утра: думал, анализировал, прикидывал, что можно сделать, – прямо хоть Витте моли не уходить. Однако наутро государь показал ему свой Витте ответ – время графа кончилось.

Какое же начнется? Горемыкин – шашка, в дамки не пройдет.

Двое осталось: Столыпин и он, Трепов. Кому ж победа достанется?

«Граф Сергей Юльевич, вчера утром я получил письмо Ваше, в котором Вы просите об увольнении от занимаемых должностей. Я изъявляю согласие на Вашу просьбу.

Благополучное заключение займа составляет лучшую страницу Вашей деятельности. Это большой нравственный успех правительства и залог будущего спокойствия и мирного развития России. Видно, что и в Европе престиж нашей родины высок.

Как сложатся обстоятельства после открытия Думы, одному богу известно. Но я не смотрю на ближайшее будущее так черно, как Вы на него смотрите. Мне кажется, что Дума получилась такая крайняя не вследствие репрессивных мер правительства, а благодаря широте закона 11 декабря о выборах, инертности консервативной массы населения и полнейшего воздержания всех властей от выборной кампании, чего не бывает в других государствах. Благодарю вас искренно, Сергей Юльевич, за вашу преданность мне и за ваше усердие, которое вы проявили по мере сил на том трудном посту, который Вы занимали в течение шести месяцев при исключительно тяжелых обстоятельствах. Желаю Вам отдохнуть и восстановить ваши силы. Благодарный Вам Николай».

Встретив пароход, прибывший из Финляндии с делегатами, Ленин повел «Ретортина» (Бубнова), «Арсеньева» (Фрунзе) и «Володина» (Ворошилова) в тот отель, где были сняты для них комнаты, – товарищи за границей первый раз, иностранного языка не знали, могли заплутаться в городе; Сталина, Рыкова, Калинина и Ярославского взялся опекать Красин.

Фрунзе по дороге рассказывал, как добирались: пароход наскочил на мель в густом тумане.

– Обидно было, Владимир Ильич, – вздохнул Ворошилов. – Только-только за ужин сели, только-только по тарелкам закуску разложили, там блюдо посредине стояло, какой только еды не было, «шведский стол» называется, только-только из самовара попробовали, а в самоваре оказалось хлебное вино, только-только начали с меньшинством замиряться, как жж-ах! – и все повалились на пол. Череванин «ой» закричал и лицом стал мучнистый.

– Замиряться? А из-за чего рассорились? – спросил Ленин.

– Они нас объегорить решили, черти, – ответил Ворошилов. – В Финляндии за посадку в каюты отвечал меньшевик, так он своих в первый и второй класс расселил, а нас всех решил в третий загнать. Ничего, мы им зубы показали…

– Анекдот есть, – улыбнулся Бубнов, – не слыхали, Владимир Ильич? Ведут конвоиры на казнь двух эсдеков. Выпить конвоирам страсть как охота, но приговоренных оставить, понятно, боятся. «Вы, – спрашивают,

– кто по партейности? » – «Большевик и меньшевик», – отвечают. Тогда конвоиры сразу в кабак завернули – раз большевик и меньшевик, значит, сразу заспорят, про побег забудут…

Ленин рассмеялся. Очень ему помог Бубнов со своим незамысловатым анекдотом, потому что в порту, пожимая руки прибывшим делегатам, Ленин понял со всей очевидностью: съезд проигран, большевиков мало, по сходням спускались почти одни меньшевики. Он ничего не стал говорить товарищам – намучились, бедняги, глаза блестят, ночь не спали, им сейчас надо отключиться от всего и завалиться в чистые постели – отдыхать. Их ждут трудные дни, не надо их огорчать в первые минуты.

– Сейчас позавтракаете, еда входит в стоимость номера, – пояснил Ленин, раздав товарищам тяжелые бронзовые ключи от комнат, – и сразу же спать.

– Да мы еще одну ночь можем не спать, – заулыбался Ворошилов. – За границу приехали, как город не посмотреть?!

– Луначарский организует экскурсию, – пообещал Ленин. – Он у нас энциклопедист, он знает то, чего сами шведы про себя не знают.

Бубнов подбросил на руке тяжелый ключ:

– Как тюремный.

Ленин стремительно глянул на синеглазого, молодого совсем товарища, лицо закаменело – так бывало с ним, когда близко видел все то, что пришлось уже пройти Бубнову, а что еще придется?!

В ресторане сели за столик возле рояля – все остальные были заняты французами, прибывшими с экскурсионным пароходом из Гавра.

Ленин перевел название блюд – прейскурант был в тяжелой кожаной папке, словно какой царский рескрипт. Товарищи, смущаясь под взглядами французов, говорили шепотом, близко склоняясь друг к другу, и ноги под стулья прятали – ботинки были в латках, старого фасона.

Заметив это, Ленин сказал:

– Царь царем, дорогие мои, а Россия Россией. Извольте-ка гордиться, что представляете великороссов! Смейтесь в голос! Говорите громко! Плечи расправьте, что вы будто сироты?! Уровень Цивилизации определяется количеством прочитанных книг, а не фасоном галстука! Ваш уровень выше! Рабство из себя самим выжимать надо, по-чеховски, по капле!

… Проследив за тем, чтобы товарищи хорошо позавтракали, не стеснялись брать то, что положено было, объяснив официанту Курту, что господа эти – русские путешественники, хотят получше узнать Стокгольм, Россию покинули впервые, поэтому ухаживать за ними надо дружески, особенно, Ленин отправился в отель «Эксельсиор», там поселились «Воинов» (Луначарский), «Винтер» (Красин) и «Мандельштам» (Лядов). Хозяйка, извиняясь, сказала:

– Господа устали с дороги, легли отдохнуть.

Ленин написал записку, ждет у себя, никуда из комнаты не уйдет, будет работать. Пошел в отель, где разместились практики «Иванович» (Джугашвили), «Сергеев» (Рыков) и «Никаноров» (Калинин). Тоже, бедолаги, спали. В холле, однако, увидел меньшевиков – Рожкова, Маслова и Крохмаля. Те поздоровались несколько смущенно; обрадовались встрече чересчур уж экзальтированно, засыпали вопросами. Ленин стоял спиною к лестнице, Ливер, спустившись со второго этажа, лица его не увидел, крикнул торопливо:

– На собрание, товарищи, руководство в сборе!

Ленин обернулся, Либер вопрошающе посмотрел на Маслова, тот чуть заметно развел руками. Сверху донесся голос Дана:

– Товарищи, мы ждем вас!

Ленин взял под руки Маслова и Крохмаля:

– Нас руководство ждет, пошли.

Рожков оказался нервами послабее, а может, острее других ощутил неудобство:

– Владимир Ильич, там мы собираемся…

– А я разве не «мы»?

– Там Дан, – как-то жалобно откликнулся Маслов.

– Ну и что? – по-прежнему вел свое Ленин. – Мы с товарищем Даном уже десять лет как дружны. Впрочем, вы правы, – заключил, уяснив для себя все с полной определенностью, – не стану мешать вашей работе, надо же до конца выработать программу объединения, вы же с этим приехали, не так ли? Вам необходимо посовещаться фракцией, как лучше объединить усилия в общей борьбе, вполне разумное дело.