Чтение онлайн

– Ишь ты, - ухмыльнулся Тнмоха и замялся возле решетки.
– Одначе, занятно мне, казак.

Холоп загремел запором и заспешил наверх. Вскоре вернулся он в темницу и протянул скитальцу большой кусок вареной баранины, завернутой в тряпицу.

– На княжьей поварне стянул. Страху из-за тебя натерпелся. Ешь, старик, да борзей сказывай.

"И впрямь с дуринкой парень", - подумал Пахом, а вслух вымолвил:

– Долго тебе жить, мил человек.

Пахом не спеша поел, довольно крякнул, смахнул с рыжей бороды хлебные крошки, перекрестил лоб и произнес:

– А молятся басурмане так. Поначалу полбарана съедят, потом кафтаны с себя скидают, становятся друг против друга и по голому брюху дубинками постукивают да приговаривают: "Слава аллаху! Седин живот насытил и завтра того пошли".

– Чудно-о, - протянул, крутнув головой, Тимоха.
– А дальше што жа?

– Опосля татаре вечером кости в костер бросают, а пеплом ладанку набивают. Талисман сей к груди прижмут, глаза на луну выпучат и бормочут, скулят тоненько: "И-и-иаллах, храни нас, всемогущий, от гладу и мору, сабли турецкой, меча русского, копья казачьего..." Вот так и молятся, покуда месяц за шатром не спрячется.

– А не врешь?
– усомнился Тимоха.

– Упаси бог, - слукавил скиталец и, протянув холопу порожнюю чашку, вопросил:

– Болотниковы в темнице:

– Сидят. Кормить их три дня не ведено. Отощают мужики. Приказчик страсть как зол на смутьянов. До Леонтьева дня, сказал, не выпущу, словоохотливо проговорил Тимоха.

– А как же поле пахать? У Исая три десятины сохи ждут.

– Почем мне знать. Наше дело холопье - господскую волю справлять.

Пахом озабоченно запустил пятерню в бороду, раздумчиво крякнул и, когда уже холоп повернулся к решетке, решился:

– Покличь ко мне Мамона, парень.

– Недосуг ему. Дружину свою собирает беглых крестьян по лесам ловить.

– Скажи пятидесятнику, что Пахом ему слово хочет молвить.

– Не придет. Пошто ему с тобой знаться.

– Придет, токмо слово замолви. А я тебе опосля о казачьем боге поведаю.

– Ладно, доложу Мамону Ерофеичу. Токмо не в себе чегой-то пятидесятник, - пробурчал Тимоха и удалился из темницы.

Княжий дружинник заявился в застенок под вечер. Поднял фонарь над головой и долго, прищурив дикие разбойные глаза, молча взирал на скитальца. Опустив цыганскую бороду на широкую грудь, тяжело и хрипло выдавил:

– Ну-у!

"На царева палача Малюту Скуратова, сказывают, пятидесятник схож. Лютый мужик. Младенца задушит - и оком не поведет", - пронеслось в голове Пахома.

– Не ведал, что снова свидеться с тобой придется, Думал, что князь тебя давно сказнил за дела черные.

– Рано хоронишь меня, Пахомка. Седня о тебе за упокой попы петь зачнут.

– Все под богом ходим, да токмо поскриплю еще на этом свете и волюшку повидаю.

– В тюрьму двери широки, а обратно узки, Пахомка. Молись богу да смерть примай.

– Не тебе, злодею, меня судить. Я человек княжий.

– Раньше бы князю на меня доносил. Теперь припоздал. Скажу князю, что ты его мерзкими словами хулил. Простит он меня за бродягу никчемного. Пощто ему мужик захудалый.

– Черная душа у тебя, человече. Десятки невинных людей загубил. Не простит тебе бог злодеяния, особливо за княжну юную...

У пятидесятника при последних словах узника затряслась борода. Он невольно оглянулся назад и зло прохрипел:

– Замолчи, сатана! Прощайся с белым светом.

– Я смерти не боюсь. Много раз близко ее видел, когда с крымцами да ногаями6 в ратном поле бился. Да только и тебе нонче не жить.

– Мой век еще долгий, Пахомка.

Аверьянов поднял на пятидесятника голову, сверкнул очами.

– Закинь гордыню, Мамон. О душегубстве твоем еще один божий человек ведает. Уговорились мы с ним: коли погибну от твоей руки - потайные грамотки на княжьем столе будут.

Мамон отшатнулся от узника, лицо его перекосилось, рука с пистолем опустилась.

– Нешто столбцы те сохранились?

– Столбцы в ларце, а ларец и по сей день в заветном месте лежит. Хранит его божий человек.

Пятидесятник метнулся к скитальцу, схватил его своими ручищами за горло.

– Кто-о-о? У ково грамотки, сатана?

– Смерть приму, но не выдам, - твердо вымолвил Пахом, отталкивая пятидесятника.

Мамон отпустил старика, скрипнул зубами, рванул ворот рубахи и опустился на каменные ступеньки. Долго молчал. Затем, пожевав губами, спросил:

– Отчего при князе смолчал?

– О том мне знать, - уклончиво отозвался Пахом.

– Хочешь я тебе денег дам? Десять рублев7 отвалю.

– Твоих денег мне не надо. Они кровью мирской залиты.

– У-у, дьявол!
– злобно воскликнул Мамон.
– Пош-то звал?

– Страда идет, хлебушек надо сеять. Отпусти меня и Болотниковых из темницы.

– А язык свой на замок запрешь?

– Выпустишь - смолчу, - пообещал Пахом.

Мамон что-то невнятно буркнул и, гулко стуча сапогами, неторопливо начал подниматься наверх.

Пятидесятник вышел во двор, постоял, раздумчиво теребя бороду возле красного крыльца, а затем направился в княжьи терема.

– Дозволь, князь, слово молвить?
– с низким поклоном спросил Мамон, войдя в господские покои.

Андрей Телятевский в одной просторной белой рубахе сидел за столом и заряжал огневым зельем8 самопалы и пистоли.

Князь собирался на озера - самое время дичь бить. Челяди своей заряжать пистоли больше не дозволял. Прошлым летом охотничий снаряд готовил ему Мамон. Пятидесятник переусердствовал, зелья лишку вложил. Пистоль на озере разорвало - князь руку себе опалил и слегка поранил. Пятидесятника кнутом самолично отстегал и с той поры сам огневое зелье себе готовил.

– Чего стряслось?
– поднял голову от стола Телятевский.

– Мужики вчера маленько пошумели. Твою пашню засеяли, а бобыльскую да беглого люда загоны поднимать не захотели. Трех горлопанов мы в подклет свели.

Седни мужики смирились - вышли засевать поле. Мыслю, и этих крикунов неча в безделии держать. Прикажи выпустить, князь.

– Отчего приказчик мне ничего о смердах не поведал?
– сердито проговорил Телятевский.
– В вотчине гиль, а князь о том не ведает.

– Да шум не велик был, князь, - пряча вороватые глаза в пол, произнес Мамон.
– А приказчик сказать тебе оробел. Серчаешь ты, князь, когда крестьяне не при деле.