Горький и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников
Шрифт:
Другими словами, Ницше совсем не тот мыслитель, с которым можно полемизировать.
Горький, напротив, свои взгляды формулирует последовательно и ясно, но при этом всегда слишком прямолинейно и дидактичнон. У него, увы, начисто отсутствует так свойственная Ницше скептическая иронии по отношению к собственным высказываниям и совсем нет
той культурной легкости, того просвещенного скептицизма, которые, позволяя постукивать молоточком по медным башкам кумиров, в то же время не превращают человека в неистового молотобойца. <…> «философствовать молотом» [81] – <отнюдь не> значит и в самом деле проламывать головы [ПАРАМОНОВ (II). С. 141].
81
«Сумерки идолов, или как философствуют молотом» (нем. «G"otzen-D"ammerung oder Wie man mit dem Hammer philosophiert») – название книги Фридриха Ницше (1888 г.), состоящей из коротких эссе, развенчивающих общественное представление об авторитете различных философских понятий.
Горький, посчитав за должное в 1930-х годах откреститься от Ницше, конкретно означил пункты, свидетельствующие якобы о коренном различие в их мировоззрении еще в начале его писательского пути:
«Классовая мораль» и «мораль господ» – интернациональны. Ницше проповедовал сильному: «Падающего толкни», это один из основных догматов «морали господ»; христианство Ницше называл «моралью рабов». Он указывал на вред христианства, которое якобы поддерживает «падающих», слабых, бесплодно истощая сильных. Но, во-первых, падали не только слабые, а и сильные, причём падали они потому, что «хозяева» сбивали их с ног, – это я слишком хорошо знал. Во-вторых: «хозяева» поддерживали слабых только тогда, когда слабые были совершенно безопасны – физически дряхлые, больные, нищие. <…> Наконец, я был несколько знаком с учением Маркса. «Мораль господ» была мне так же враждебна, как и «мораль рабов», у меня слагалась третья мораль: «Восстающего поддержи» [ГОРЬКИЙ (I). Т.25 С. 53].
При этом Горький предпочитает не вспоминать, что на заре ХХ века, вдохновленный визионерскими видениями Ницше о Человеке
будущего, который избавит нас от предыдущего идеала, так же, как от того, что должно вырасти из него, <…> вновь освободит волю, который вернет земле ее цель а человеку – надежду, этот противник христианства и антинигилист, этот победитель Бога и Ничто – он должен некогда явиться («К генеалогии морали», 1887 г.),
– он пропел их на свой собственный лад в своей знаменитой поэме «Человек» (1903 г.):
Настанет день – в груди моей сольются в одно великое и творческое пламя мир чувства моего с моей бессмертной Мыслью, и этим пламенем я выжгу из души все темное, жестокое и злое, и буду я подобен тем богам, что Мысль моя творила и творит! <…> …величавый и свободный, подняв высоко гордую главу, он медленно, но твердыми шагами идет по праху старых предрассудков, один в седом тумане заблуждений, за ним – пыль прошлого тяжелой тучей, а впереди – стоит толпа загадок, бесстрастно ожидающих его. Они бесчисленны, как звезды в бездне неба, и Человеку нет конца пути!
Действительно принципиальным отличием Горького от Ницше является его взгляд на «расовый вопрос». По большому счету он для него не существовал.
Хотя вслед за Ницше Горький и употребляет термин раса [82] по отношению к евреям, он использует его как равноценный эквивалент понятия «этнос», относя, таким образом, еврейское племя к одному из сотен «языцев», населяющих Великую Русь.
Для Ницше же евреи – элемент, хотя и желательный, приветствуемый на ниве германского государственного строительства, но, одновременно, и чужеродный немцам. Чего стоит одно только это его ядовитое утверждение о поголовной неприязни современных ему немцев к евреям [83] , цитируемое [НИЦШЕ (IV). С. 369] с разрядкой выше. Горький же, напротив, выделяет евреев как «племя самое близкое нам», русским [84] , и, будучи жестким критиком своего племени, тем не менее, категорически отметает обвинения в антисемитизме по отношению к русскому народу в целом!
82
В беседах с Ницше его современники антирасисты рассматривали евреев исключительно как «немцев Моисеева закона» [KRUMMEL], а не как особую расу людей, на чем настаивали такие теоретики расового антисемитизма, как вышеупомянутые Дюринг, Фёрстер и иже с ними.
83
Отметим, что в отличие от России, немецкие евреи ко второй половине ХХ в. в культурно-языковом отношении полностью ассимилировались в Германии, считались «немцами Моисеева закона» и были почти уравнены в правах с немцами-христианами. В российской же Империи евреи являлись особым этносом, подвергавшимся в языковом, культурно-религиозном и правовом отношении серьезной дискриминации во всех областях общественной жизни.
84
Здесь представляется интересным привести рассуждение другого ницшеанца – Василия Розанова на данную тему: И за всю жизнь я был поражаем, что несмотря на побои («погромы») взгляд евреев на русских, на душу русскую, на самый даже несносный характер русских – уважителен, серьезен <…>. я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле. <…> на самом деле евреи уважительно, любяще и трогательно относятся к русским, даже со странным против европейцев предпочтением. И на это есть причина: среди «свинства» русских есть, правда, одно дорогое качество – интимность, задушевность. Евреи – тоже. И вот этою чертою они ужасно связываются с русскими. Только русский есть пьяный задушевный человек, а еврей есть трезвый задушевный человек. – см. Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени», цитируется по [СИНЯВСКИЙ (II). С. 96–97].
Более того, радикальный русский патриот Максим Горький мыслит великое дело построения новой морали, а вместе с ней «величавого и свободного» Богочеловека, поднять на «старых крепких дрожжах человечества» – иудействе, поскольку на его основе Маркс и Энгельс создали теорию научного социализма – «пятую великую религию, формулированную иудейством» [ЛУНАЧАРСКИЙ (III). С. 145].
И Ницше и Горький чрезвычайно высоко оценивают интеллектуальный уровень еврейской элиты и евреев, как народа, в целом. Оба они резко критически, а в случае Ницше – весьма ядовито, характеризуют всякого рода негативные высказывания на сей счет со стороны ксенофобов-националистов.
Все позитивные элементы иудейства, означенные Ницше, принимаются Горьким без какой-либо корректировки, с аналогичным Ницше чувством уважения. Но у Горького юдофильская позиция, в отличие от Ницше, заявляется, как единственно для него приемлемая, без каких-либо оговорок, или метафизических рассуждений насчет двоякой роли, которую, якобы, сыграли евреи в истории обретения духовных ценностей современного европейского сообщества.
В отличие от Ницше и других немецких философов ХIХ столетия, он видит в иудействе (иудаизме) – не досадный анахронизм, а самобытный феномен, особый, наличествующий только у еврейского народа, тип духовности, не уступающий по своей значительности современному христианству.
Общим для Ницше и Горького является также однозначное осуждение антисемитизма. Однако у Ницше это вопрос в первую очередь личного характера, связанный с отношениями с близкими ему людьми – Вагнером, сестрой и т. д. Поэтому в целом его рассуждения о евреях и антисемитизме расплывчаты и амбивалентны – это, прежде всего, метафизические размышления, преподанные в типичной для философа «конструктивно-деструктивной» манере.
Высказывания же Горького, напротив, однозначны, конкретны и пафосны, поскольку, как правило, являются органической частью его общественно-публицистической деятельности. В горьковской системе мысли антисемитизм – непременный атрибут мира, где царит социальное неравенство и национальное угнетение, и поэтому с ним надо неустанно бороться, как со всем тем, что чуждо и враждебно человеку Нового бесклассового общества.
Я не верю во вражду рас и наций. Я вижу только одну борьбу – классовую. Я не верю в существование специфической психологии, вызывающей у белого человека естественную ненависть к человеку чёрной расы, или у славян к англичанам, или у русских презрение к евреям («О евреях» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С.115]).
Особо отметим один исключительно важный момент высказываний Горького на тему «русские и евреи». Людям, впервые читавшим книгу «Несвоевременные мысли» в 1918 г., как и сегодняшним ее читателям, не могло не броситься в глаза, что Горьким явно руководит желание специально и как можно больнее задеть «национальную гордость великороссов». И этой цели он вполне достигает, что не может не обидеть русского читателя, и неприятно – как все «через чур уж через чур», задеть читателя еврея.
Говоря «русский народ», я отнюдь не подразумеваю только рабо-че-крестьянскую, трудящуюся массу, нет, я говорю вообще о народе, о всех его классах, ибо, – невежественность и некультурность свойственны всей русской нации. Из этой многомиллионной массы темных людей, лишенных представления о ценности жизни, можно выделить лишь незначительные тысячи так называемой интеллигенции, т. е. людей, сознающих значение интеллектуального начала в историческом процессе. Эти люди, несмотря на все их недостатки, самое крупное, что создано Русью на протяжении всей ее трудной и уродливой истории, эти люди были и остаются поистине мозгом и сердцем нашей страны. Их недостатки объясняются почвой России, неплодородной на таланты интеллектуального характера. Мы все талантливо чувствуем – мы талантливо добры, талантливо жестоки, талантливо несчастны, среди нас немало героев, но – мало умных и сильных людей, способных мужественно исполнять свой гражданский долг – тяжелый долг в русских условиях. Мы любим героев – если они не против нас – но нам не ясно, что героизм требует эмоционального напряжения на один час или на день, тогда как мужество – на всю жизнь [ГОРЬКИЙ (VI)].
Ницше много и страстно говорит о своем «немецком», Горький не в меньшей степени о русском. Вслед за своим аlter ego Бердяевым он осмысливает вопросы «о национальном своеобразии русских <и> сопоставления славянской и германской рас с точки зрения исторической» [СПИРИДОНОВА (I). С. 47], поскольку в начале ХХ в. именно германский великодержавный шовинизм все громче и громче заявлял себя на общеевропейской политической арене. Вслед за Бердяевым:
в статье «Две души» Горький тоже попытался определить природу русского народа, загадочную и непостижимо сложную. Но в отличие от Н. Бердяева он видит в ней не «вечно-бабье», не кротость и смирение Платона Каратаева, а сложный конгломерат восточного и западного элементов, две души. Размышлениям Бердяева об антиномичности, проходящей через все русское бытие, о неразгаданной тайне особого соотношения «женственного и мужественного начала в русском народном характере», противостоит призыв Горького побыстрее покончить с пассивностью, обратившись к активной, деятельной работе на благо страны.
Непосредственно связанная с эволюцией взглядов Горького статья «Две души» знаменует новый этап его исторического сознания. Она становится ясной, если рассматривать ее <например, не – М.У> только в сопоставлении с книгой <идеями> Н. Бердяева, но и <со статьей П. Б. Струве – М.У.> «Великая Россия» [85] , где речь также идет о мировых задачах и роли России в историческом процессе. Термин «Великая Россия» был заимствован из речи премьер-министра П. А. Столыпина, который на заседании Думы 10 мая 1907 г. осудил революционеров, пытавшихся изменить социальный строй, сказав: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия».
Идея «Великой России» широко пропагандировалась в кадетских периодических изданиях и сборнике П. Б. Струве «Patriotica». <…> Используя термины «национальное лицо», «национальное чувство», П.Б. Струве вел ожесточенную полемику с интернационализмом русской социал-демократии. Он проповедовал необходимость «завоевательного национализма», предполагавшего насильственное приобщение к русской культуре всех национальностей. Называя идею «Великой России» пагубнейшей, Горький связывал с ней рост «зоологического национализма» [86] . Он едко высмеял П. Б. Струве в V сказке цикла «Русских сказок», нарисовав сатирический портрет барина, долго искавшего и нашедшего, наконец, свое «национальное лицо», на которое, как оказалось, можно брюки надевать.
<Горький> резко отвергал попытки опоэтизировать слабость, смирение, терпение русского народа. <…> В статье «О карамазовщине» Горький писал: «Достоевский – гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и – противоположность ее – мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием…». Федор Карамазов, по определению Горького, «несомненно, русская душа, бесформенная и пестрая, одновременно трусливая и дерзкая, а прежде всего – болезненно злая: душа Ивана Грозного, Салтычихи, помещика, который травил детей собаками, мужика, избивающего насмерть беременную жену, душа того мещанина, который изнасиловал свою невесту и тут же отдал ее насиловать толпе хулиганов» (там же).
Беспокойная тревога за судьбы России, боязнь, что гнилой яд этой души отравит народ, лишив его способности к творчеству, продиктовали Горькому не только полемически заостренные строки статей «О карамазовщине» и «Еще о “карамазовщине”», но и статью «Две души» (1915). Горький считал: «…для того, чтобы родился Человек, – необходимо оплодотворить людей семенем живым свободы, необходимо соитие инертной материи с творческой волею». Он по-прежнему выступает против монархии как формы государственного правления, против деспотизма единоличной власти. В статье «В пространство» (1912) он убежденно пишет: «Карфаген самодержавия должен быть разрушен», в цикле «Издалека» призывает к общечеловеческой работе обновления жизни. Но как показывает статья «Две души», писатель видит процесс обновления жизни прежде всего в борьбе против злой «карама-зовской» души, заменяя понятие классовой борьбы противоборством Востока и Запада. Центральная мысль статьи связана с его излюбленной идеей – единением интеллектуальных сил всех наций перед лицом надвигающихся грозных событий. Пытаясь побудить Русь к активным действиям, писатель характеризует Восток и Запад с точки зрения наличия в них «инертной материи» и «творческой воли». Он пишет: «Европа – вождь и хозяин своей мысли, человек Востока – раб и слуга своей фантазии. Этот древний человек был творцом большинства религий, основоположником наиболее мрачной метафизики». Чтобы доказать эту мысль, Горький выстраивает цепь аргументов: Восток покорно подчиняется всякой силе, верит в непознаваемое, склоняется перед Роком, Запад – во власти разума и науки, он не знает Рока, а непознаваемое для него лишь то, что еще не познано, он стремится сделать деяние активным состоянием своего ума. На Востоке пассивизм рождает монашество, аскетизм, скопчество, религиозность и другие формы бегства от жизни, цель европейской культуры – «быть культурой планетарной, объединить в своем труде, в своих идеях все человечество нашей планеты» [СПИРИДОНОВА (I). С. 47–48].
85
Впервые опубликована в первом номере журнала «Русская мысль» за 1908 г.
86
Такое понимание идеи мыслителя о «Великой России» представляется весьма спорным. Существует авторитетное мнение, что Петр Струве мечтал – увы, сему не суждено было сбыться, отнюдь не о стране, которая страшит, пугает, как тамерлановское полчище, которая уничтожает миллионами своих собственных подданных, а о великой цивлизованной стране, стране мощной, могучей, но мощь которой основана на идее права, правопорядка, независимой личности, живущей не в нищете, а в достойном достатке [КАНТОР (III)].