Горькое логово
Шрифт:
Сташка слез с подоконника. Венок помнит все, что помнил он сам, что знал, что видел, что умел в прежнем. Что такое, кроме полетов, он мог бы натворить с Венком на башке? Чего они боятся? Главное, для чего Венок, кроме прямого контакта с Сетью – это чтоб вспоминать легче, чтоб незрелый детский мозг справлялся с жутью жизни, чтоб выживать. Ладно, первый раз, что ли, отбирают и прячут? Находил всегда и сейчас найдет. Пойти и забрать. Но Ярун-то? Если это Ярун не хочет, чтоб у него был Венок? Так защищает? Чтоб всем казался обычным ребенком? Но разве Венок делает его Драконом? Венок – ерунда, помощник, симбионт. Он и без Венка всегда был Драконом. Обычным – предсказуемым – ребенком он долго притворяться не сможет…Сташка встал ровненько и потянулся вверх – летать!! Подошвы оторвались от пола – ура! Еще! Еще!! Он изо всей силы тянул себя вверх – и, взмокнув, дрожа, с двадцати сантиметров свалился, ушибив пятки, обратно. Так, надо почаще тренироваться.
А вообще – хоть бросайся на пол, катайся и визжи от отчаяния. И почему, почему Ярун не поговорил про все это сам? Разве вместе они бы не нашли решение? …А он отправил в Детскую башню…Уехал. Значит, дело все-таки не в Венке, а в нем?
Он тихонько, чтоб не подать виду, что дрожит и плачет внутри, поднялся наверх. Там был класс, почти такой же, как на острове, стол для него да для учителя, и лежали на детском столе его собственные знакомые учебники и тетрадки с острова. И даже те же самые ручки и карандашики в том же черном керамическом стакане. Сташка прошел мимо и открыл дверь дальше – за порогом высилась пирамида коробок в блестящей бумаге. Он быстро закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Это не ему подарки. Это тому ребенку, которым он был, пока не взял Венок.
Глаза не смотрели на свет. Он сел к учебникам, полистал, нашел уравнение поизвилистей и стал над ним мучиться… Ярун. Ярууун. Ужасно как жить без него. Надо проситься обратно в ту маленькую комнатку… Пусть тяжело было там болеть после превращения, пусть температура, кровь тяжелая, голова ноет – но Ярун поил водичкой, носил на руках; когда было совсем плохо – купал в прохладной воде, придерживая под лопатки и тяжелую голову, чтоб не тонул в громадной ванне… Да, нельзя так рано превращаться… Сколько, интересно, дней прошло? Ярун его выходил, вылечил. Знал, как. Незаметно приручил. И теперь он нужен, как воздух… Ярууун…
Так, не ныть. Сколько дней Ярун потратил на возню с больным ребенком? Понятно же, как у него теперь много дел. Чтоб отвлечься, он оглядел комнату класса. Просторная, трапециевидной формы, с двумя окнами в слегка выгнутой наружу стене. Проемы окон глубокие, на черных подоконниках хоть валяйся. Он бросил учебник, пошел и взял с дивана подходящую подушку, бросил на подоконник и улегся. Спине было знакомо твердо. С одного бока забытая свеженькая комната с новыми вещами, с другого, за стеклом – зима и старые стены, башни, дворы…Он в Детской башне. Тюрьма это, а не башня…Опять попался…Он внимательно посмотрел за окно.
Ой. А этаж-то низковато расположен… Не так все снаружи должно быть видно из дома…Ага! Надо наверх. Это же только шестой этаж – выше столько забытого! Сташка соскочил с подоконника и помчался – домой?? Да, домой, по-настоящему домой! На лестничной площадке дверь наверх была, конечно, заперта, но замок сдался Сташкиной ладони так же легко, как любой другой. Вздымая пыль на каждой ступеньке, он бегом помчался мимо запертых дверей на площадках на самый верх. Тут – пустая застекленная галерея, в щели надуло снежок на каменные узорные плиты. Оставляя на пыли и снегу колючие от шипов следы, он пробежал к черной чугунной винтовой лесенке с кружевными – листочки и травы, подорожник и крапива – ступеньками. Пыль набилась в крапивные чугунные зубчики…Но ступеньки, будто вчера, зазвенели под ногами, дверь вверху сама распахнулась, и, как заря над океаном, поднялось в нем предчувствие простора и летнего ветра…
Зима. Холод. Низкие серые тучи. Снег в лицо. Другая эпоха. А простору все равно вон сколько под этими тяжелыми тучами…Степь вокруг, бескрайняя, белая, и над тучами, хоть и не видно, синее небо и белое зимнее солнце. Дом. Сташка вытер растаявший снег со щек и засмеялся, разглядывая круглый лабиринт Дворца, натыкаясь взглядом на флюгеры, флагштоки и соседние башни там, где и ожидал их, миленьких, увидеть. Старшая… Братская… Архивная…Тайницкая…Черная и Белая спят, как прежде, ждут будущего…
Прыгая по колено в снегу, Сташка очертил круг, сквозь зубцы выглядывая в простор над Дворцом, все осмотрел-проверил. Дом. Все в порядке, все на месте, каждый флюгер. Продрог до костей под тяжелым, снежным северным ветром, забившем ему волосы мелкой ледяной крупой. В ботинках снег…Он впрыгнул в лестничную башенку и крепко закрыл дверь. Ступеньки зазвякали под застывшими ногами, потом пыль и снежок чуть слышно скрипели на каменных узорах пола… А! Не будет он спать в чужой комнате, где спали, наверное, все эти мальчишки-наследники…Он в своей спальне будет спать. На восьмом этаже… А на девятом что сейчас? Он открыл все запертые двери – пыльные пустые комнаты. Это сколько же лет тут никто не ходил? Да он и был пустой, вспомнил Сташка, этот девятый этаж всегда стоял пустой… Девятой звезды ведь еще нет. А жил он действительно на восьмом… Хотя звезд в прошлый раз было только семь…Он сел, где стоял, и сжал башку руками. Заныл тихонько. Почему так страшно вспоминать? Почему нельзя вспоминать? Нельзя думать о звездах…
Он вскочил и прижался лбом к стене, чтоб ничего не вспомнить. Но постепенно, в тишине знакомой лестницы, пусть и покрытой мохнатой слежавшейся пылью, он успокоился. Осталось только обида на бестолковых больших, отнявших у него Венок. Если б он только догадался, что Ярун забирает его насовсем… Объяснил бы как-нибудь, что без Венка так тяжело вспоминать, так болит голова, когда стараешься запереть детский разум от памяти…
Запереть?
Он стоял на площадке восьмого этажа. И все три двери были куда основательнее, чем все другие внизу, заперты. На каждой, кроме замка, по два, по три накладных засова, на них тяжелые печати на витых шнурах, толстые, из красного, бурого, синего воска. Шмыгнув носом, Сташка сел на пол под ближайшую дверь. Самая пыльная и выцветшая из печатей казалась знакомой и забытой. На самой новенькой, из синего яркого воска, был оттиск JARUN REX. На четырех других печатях – тоже всякие REXы, – что, каждый из императоров запечатывал тут эти двери? И что, входить туда нельзя? Ага, как же…Ни мгновения не промедлив, Сташка вскочил, оборвал все печати, аккуратно снял и поставил, кряхтя, к стеночке тяжеленные засовы; приложил ладонь к одному, другому, третьему замку. Замки послушно хрипели, скрипели, скрежетали и в конце концов отпирались. Дверь будто вздохнула, освободившись. Сташка уперся ладонями в теплое дерево, покрытое знакомой резьбой из крапивных листиков, и дверь бесшумно отошла, взметнув пыль. Темнота и тишина. И пыли куда больше, чем на лестнице…Тут уже не на года счет, а на столетия. Но ведь это – его дом…Прежний дом…Сташка перешагнул порог и чихнул. Потом еще. Сюда никто не входил лет пятьсот…Мебель под чехлами, как призраки чудовищ…Окна за черными выгоревшими полотнами, сквозь состарившуюся ткань едва сочится дохлый свет…Сташка кинулся к окну и дернул занавеску. Никак. Тогда он подпрыгнул и схватился повыше, повис, поджав ноги – ткань затрещала, поползла и вдруг разом оборвалась и обрушилась на него клубами пыли и тяжелыми складками. И хлынул сквозь грязные окна зимний снежный свет.
Сташка сидел в грязной тяжелой, громадной тряпке, чихал и ревел сразу и от счастья, что помнит эти стены и что никакой смерти нет, раз он снова живет, и от обиды: с Венком-то управился бы с этой грязью веков в два счета…Наревевшись, принялся за дело. Он ободрал, чихая и кашляя, во всех пяти комнатах портьеры, содрал все чехлы с мебели, – и комнаты сразу улыбнулись ему сквозь грязь и пыль. Все игрушки и сокровища выглянули из углов и с полок, откуда-то подкатился под ноги тусклый золотой мячик. Он что-то важное напомнил, только никак не вспомнить…Опять что-то про звезды. Света в затхлой ванной комнате не было. Надо включить рубильники внизу в подвале…Воды, само собой, тоже не было, трубы перекрыты в том же подвале… Он сел на край ванны и опять заревел, чихая и размазывая грязь по щекам и прижимая к себе почему-то ненаглядный мячик, который так хотел помыть.
– Где ты там…баловень судьбы, – позвал его Кощей. – Иди сюда.
Сташка вытер грязное лицо подолом, чихнул и вышел. Кощей стоял посреди комнаты и оглядывался с почти человеческим любопытством. Усмехнулся, увидев Сташку:
– Чудовище. Мне так хотелось в детстве сюда хоть одним глазком заглянуть. А тут – ничего особенного…
Сташка чихнул и потер рукавом мячик. Все равно этой одежде уже ничем не поможешь. Ответил Кощею:
– А что тут может быть особенного…Просто оно все – мое.
– Поверить в это трудно.
Сташка пожал плечами, постукал мячиком в пол, но это поднимало клубы пыли, и он прекратил. Тогда он просвистел тихонько пять простеньких ноток, и из угла, зафыркав и потянув за собой содранный со стола чехол, выехала золотая тяжеленькая машинка. Сташка побежал ей навстречу, отцепил грязную тряпку. Перевернул, покрутил ключик в золотом пузичке, снова поставил на колеса, подсвистел, пятясь, и машинка, весело жужжа, поехала за ним. Сташка не выдержал, счастливо рассмеялся и сказал Кощею: