Чтение онлайн

– Я все чувствую, но ничего не помню. Помню только, как точно так же уже сколько раз было, когда все узнаешь, но не помнишь, – и снова засмеялся оттого, что длинный тяжелый подол путается в ногах, что знакомая собственная, откуда-то из прежнего одежда оказалась велика. Он выпростал из длинного рукава ладони. – Я не заметил, как это вдруг я снова есть на свете. Я ведь был раньше, правда?

– Был, – неохотно сказал Котька. – Я вообще-то думал, что это выдумки… Ведь так не бывает. Оттуда не возвращаются.

– Смотря откуда. Понимаешь, создав Сеть, мы с Ньико убили смерть. Ха. Мы подумали, а можно ли ее убить? Вот взять и прикончить эту стерву. И что нам мешает попробовать? Все оказалось и проще, и сложнее, мы замкнули контур, и… Ой. Что я несу. Я псих, – Сташка пришел в себя, и эхо собственных слов и обрывки каких-то сложных многомерных сетей с закрытым кодом нежно сползали с его детского сознания – не удержать: – Короче, это снова я. И на свете бывает вообще все, что угодно. Вот он я, к примеру…Или ты – что, на свете много таких лешиков? Ты ведь тоже никогда не умрешь.

– Хотелось бы, – усмехнулся Котька. – Ух. Ничего не понимаю. Но ведь больше чем пятьсот лет прошло!

– Сколько?? Я ничего не помню!!

– Ты потому что маленький, – рассудительно, хоть и дрожа, сказал Котька.– Раз тебе твое настоящее платье так велико, значит, ты сюда раньше, чем следовало, попал.

– Я обратно не пойду! Ни за что!

– Да некуда уже «обратно». Мост-то перешли, это все равно что пересечь горизонт событий. Обратно никак. Ладно, ну – идем дальше?

Котька повел по темному лесу, через поляны, через болото по кочкам, по тропинке к огромному дереву. Сташка не ожидал, что оно настолько огромное, и на мгновение замер, выглядывая сквозь ветки верхушку. За Котькой забрался по толстым веткам в дупло, и узорный подол цеплялся подряд за все сучки. В дупле эти светящиеся узоры слабо осветили просторное сухое пространство и люк в полу. Котька за тяжело звякнувшее кольцо открыл свет снизу, и Сташка увидел узкую, с чистенькими ступеньками, лесенку вниз. Он все это помнил. Он придумывал эту лесенку, этот подземный дом, это дерево – сам. Он даже эту маленькую лампу придумал и причудливую ветку, прибитую к бревенчатой стене, на которой лампа висит. Под лампой на коврике стояли сапоги и ботинки, на стене висели куртки, и Сташке до слез захотелось, чтоб и его куртка тут теперь висела. Но ведь не прогонят же назад? Когда он спустился, Котька сидел на полу и распутывал узел на шнурках, Сташка тоже наклонился к ботинкам и долго соображал, как справиться с крупными блестящими застежками – но пальцы как сами вспомнили: щелк-щелк, и все; разулся. И обнаружил, что одет в толстые черные штаны, а под балахоном есть еще одно платье, покороче. Платье! Смущенно выпрямился и увидел, что на сбросившем куртку Котьке тоже платьице.

– А что, здесь все платья носят?

– Мы же дети, – удивился Котька, мгновение смотрел на озадаченного Сташку, отмахнулся и открыл дверь в темноту: – Осторожно… И тише ты, бронтозавр. Спят все.

Они шли в темноте по запутанному коридорчику, и Сташка все с большим испугом предугадывал каждый поворот. Он угодил в свое чудо, но как? Лестницей пошире они спустились еще ниже и оказались, Сташка знал, на просторной кухне. Котька включил свет – лампа отразилась в большом блестящем чайнике на плите.

– Сейчас поедим чего-нибудь.

В черном верхнем платье в пол, да еще с пелериной, расшитой непонятными символами, было жарко, жутко тяжело – скорей снять. Долго выбирался из тяжелой плотной оболочки, однако не путаясь в застежках и вспоминая под пальцами тяжеленькие крючки. Вылез, слегка вспотев. Котька застыл с кастрюлей в руках. Сташка сердито сложил одежду на лавку, оглядел себя – второе черное платье тоже было покрыто выпуклыми узорами и нечасто посверкивающими самоцветами. Ну и что?

Котька поставил кастрюлю и глубоко вздохнул:

– Дракон.

– И что?

– Да ты посмотри на себя, – Котька повернул его к зеркалу на стене.

В зеркале стоял бледный мальчик в черном платье – и на платье серебром вышита, крыльями от плеча до плеча, свирепого вида крылатая ящерица, утыканная прозрачными яркими камешками – раз, два, три… восемь.

– Дракон, – шепотом сказал Котька. – Теперь-то дело пойдет. Вот это зверюга…Вот это наконец-то…

– Кот, помолчи, – негромко сказала вошедшая девочка.

– Привет, Агаша, – сразу вспомнив ее по голосу, задумчиво сказал Сташка, отворачиваясь от зеркала. – Может, ты и права, да вот трудно ничего не понимать.

– Потерпишь, – Агаша пожала плечами. Была она высокой, рыжей, самой старшей и обладала властным, несговорчивым и хозяйственным характером. Пахло от нее медом. И ватрушками. И – ох, как кушать хочется – молочными ирисками… Сташка оробел. – Всему свой час. Вы руки мыли? – Глаза у нее были светло-карими, почти золотистыми – сердитыми и абсолютно не любопытными. Будто она и так уже все знала про них… Да, огонь ведь все на свете знает. И вдруг она улыбнулась с заботливым и терпеливым, как тепло костра, снисхождением: – Я кашки сварила…Устали? Кот, трудно было?

– Он все сам, – Котька напряженно посмотрел на Сташку.

Сташка наконец увидел его мокрые глаза, его испуг. Даже уши на сдернутом капюшоне мелко дрожат от нервного озноба, который Котька старается смирить и скрыть. И сам задрожал. Агаша вдруг шагнула к нему, обняла (мед и ириски) и поцеловала в щеку. Отошла и успокаивающе улыбнулась ему, обомлевшему:

– Потом разберешься. Тебе трудно, мы знаем. Подрасти надо, вот и все. Поживешь с нами. И уймитесь вы оба. Ты, Сташ, наконец здесь, – Агаша потрогала его платье. – Удивительная вышивка… А ты – не спеши. Ты маленький еще, тебе домой рано, а то что ты сейчас, десятилетний, им – на один зуб… Подрасти. Идите умываться, а я на стол накрою.

Они ели гречневую кашу, потом пили чай с шанежками, ватрушками, ирисками –большая глиняная миска, полная самодельных коричневых, пахучих сливочных ирисок, ох, счастье, – и Сташка потихоньку успокаивался. Голодный Котька ел быстро и тоже успокаивался, Агаша доливала Сташке чай и пододвигала тарелку с шанежками.

– Откуда вы берете еду? – спросил Сташка.

– Она сама есть, – пожала плечами Агаша. – Ничего не кончается. Пока мы здесь живем и… Ты… в общем, мы будем тут жить столько, сколько тебе нужно, – без тени улыбки сказала Агаша и взглянула – остро, насквозь. – Но ты уж, пожалуйста… Хоть иногда думай о будущем.

И Котька вдруг сказал:

– Но как это ты, все еще такой детеныш, можешь стать…Ой.

– …Котя, ты лучше язык себе откуси уже, – посоветовал Сташка. – Или расскажи мне все и сразу.

– Говорят, ты сам должен догадаться, сам все вспомнить. Да мы и сами-то…Мало знаем. Мы просто тебя узнаём.

– Ладно, – согласился Сташка. – А дальше что?

– А я-то откуда знаю?

– Подождем Лигоя, – Агаша поднялась убирать со стола. – Котька! Идите спать. А ты, Сташ, утром спи, сколько хочешь. Тебе уже не надо торопиться никуда.

– А Яська-то?

– Время снаружи тебя подождет. Оно там стоит.

– А, ну да, точно. Ведь мы в ядре Сети, – вспомнил Сташка. – Никто не войдет и не выйдет.

Он догадывался, что вся эта реальность, которая его окружает, на самом деле не вполне реальность. Она существует, как и обычный мир снаружи, но на самом деле Лес – это реальность другого порядка. Это ядро Сети, в котором он укрыт ото всех невзгод снаружи. Но это многослойное устройство мира было так сложно, что долго размышлять об нем своим неграмотным детским умом он не мог. Забывал про Сеть и просто жил. Легко вспомнил весь Лес и ребят, прижился. Он был своим и рыжей Агаше, и подгорному колдуну, всегда немного хмурому Митьке, и легкой быстрой Юльке со смехом, как плеск воды – и совсем не важно, что ребята на самом деле то ли старшие звезды, то ли корневые протоколы Сети, то ли стихии. Агаша – огонь, Кира – вода, Митька – земля, а кто же – воздух? Кого-то не хватает? Кого? Потому что Котька – не преобразованная Сетью в человека сила стихии, он живой, сам по себе, а не часть Сети. Он меньше и младше бессмертных ребят – но намного умнее и будто взрослее их. Леший? Хранитель Леса? Да, но в нем все время мелькало что-то знакомое, родное. Но держался Котька настороженно, будто сам не понимал, как себя вести со Сташкой.