Горькую чашу – до дна!
Шрифт:
Когда он это сказал, комната и все, что в ней находилось, поплыло у меня перед глазами; я слышал, что Косташ и Джером продолжали пререкаться и осыпать друг друга ругательствами, но вдруг перестал понимать, что они говорят.
3
Я принимаю к сведению, что вы не в состоянии уплатить по 150 000 долларов.
Ах ты, подлюга! «Не в состоянии». Свинья собачья. Я-то в состоянии. Можешь подавиться этими полутора сотнями тысяч. Ах ты, мошенник! Да возьми хоть все триста. Ах ты, сволочь! А то и миллиончик. Наличными. Деньги на бочку. А не угодно ли чеками, акциями, драгоценностями, небоскребами?
Пожалуйста, могу дать.
Могу отдать все.
Мог бы.
Перед моими глазами мерцает и вспыхивает текст. ЗАЯВЛЕНИЕ ПОД ПРИСЯГОЙ… Я, Джоан Эстрелла Мануэла Джордан, в первом браке Бромфилд, урожденная Рамингес… желаю… с момента подписания этого документа… перешла в собственность моего супруга Питера Джордана…
Моя жена, миллионерша.
Половину своего состояния она переписала на меня. Прими это к сведению, акулья рожа, похотливый хорек-заморыш, Траляля.
Перед моими глазами смутно проплывает танцующая пара: Джоан и я, я и Джоан. Джазовая музыка. Небольшой оркестрик. Пианист, напевающий: «О сколько, сколько это будет длиться…» И мой голос: «Это твои деньги. Я не хочу. И никогда ничего не возьму. Ни цента!»
Ее голос: «Не хочешь – не надо! Не бери. Возьми и выбрось! Раздай бедным! Ах, Господи, ты просто очарователен, мой большой, мой маленький мальчик…»
Раздай бедным. Почему именно бедным? Раздай богатым! Например, мистеру Иверсену! Это мой фильм. Я должен его сделать. Речь идет о моем будущем, о моем существовании. Я подлец. И знаю это. Было бы идиотством не вести себя теперь соответственно, то есть подло.
«Я не возьму ни гроша…»
А почему, собственно?
«Заснуть рядом с тобой… только заснуть… После всех этих лет. Только подумай, после стольких лет…» Нет, нет и нет.
Так нельзя. Я так не могу. Не позже чем через месяц мне придется сказать Джоан, что я хочу ее бросить и что я люблю Шерли. Я не могу взять эти деньги. Я, конечно, подлец. Пусть. Но и в подлости мне не хватает размаха. Не хватает размаха даже на обычное, нормальное жульничество. Я ничтожество. Полное ничтожество, Нам конец. Нас просто взяли и выставили. Теперь все будет решать Джером. Ловко он все это провернул. И мне остается только…
Кто это там говорит?
Джером?
Чего он хочет? Почему он протягивает мне телефонную трубку?
– Что… Что случилось?
– Вы что, оглохли?
– Я… Я задумался…
– Задумался! Я вам уже дважды сказал, что вас просят к телефону, а вы сидите и таращитесь на меня как полоумный! Это все от пьянки, я ведь говорил!
Я сразу пришел в себя. Одну руку протянул к третьему стакану виски, другую – к трубке.
– Алло…
– Мистер Питер Джордан?
– Да.
– Говорят с телефонной станции. Мы получили заказ на разговор с вами из Лос-Анджелеса. Пытались найти вас в вашем отеле. Там сказали, что вы у мистера Уилсона в «Карлтоне». Можно соединить?
– Да.
В трубке раздался треск и писк. Телефонистки по ту и эту сторону Атлантики переговаривались друг с другом. И вдруг:
– This is relais New York. Hamburg, Mister Jordan?
– Yeah.
– Here comes Los Angeles 43 24 35 for you. Mister Gregory Bates is calling. [27]
Мой друг Грегори. Наверное, что-то случилось. Американская полиция? Арестованный доктор Эрроухэд? Они уже вызывали Грегори? Ищут ли Шерли? Что-то случилось. Конечно, что-то серьезное. Иначе Грегори не стал бы звонить.
27
– На линии Нью-Йорк. Гамбург, мистер Джордан?
– Да.
– Вас вызывает Лос-Анджелес, номер 43-24-35. Звонит мистер Грегори Бэйтс (англ.).
– Питер?
– Грегори! – Я вцепился в трубку и судорожно сжал в руке стакан. Меня разом прошиб пот. – Подожди секунду… – Верзила Косташ и коротышка Джером уставились на меня как на привидение. Я сказал им: – Это частный разговор. Можно мне…
– Пройдите в спальню, – разрешил Джером.
Я перенес аппарат в спальню и включил его в розетку рядом с кроватью. Потом сел на нее. Кровать стояла у окна. Окно выходило на темноватый двор. Видна была только грязная каменная стена.
– Теперь я один, можно говорить. Что случилось?
Голос Грегори звучал чрезвычайно встревоженно:
– Из-за того дела… Ты понимаешь?..
– Да.
– По тому делу состоялось первое слушание.
– У тебя возникли большие трудности?
– Довольно-таки. Они хотели во что бы то ни стало выяснить, где сейчас Шерли.
– Они ее ищут?
– Думаю, теперь уже нет, так как я… Ты действительно можешь говорить?
– Да. Я в чужом отеле. И один.
– Я сказал на суде, что я отец ребенка. И что Шерли только по моему настоянию пошла к этому врачу.
– Грегори… Грегори… Не знаю, как тебя и благодарить…
– Прекрати. Я звоню не для этого. На меня наложат большой штраф. На Шерли тоже, когда она вернется. За неуважение к суду. Да это ерунда. Скажи мне: как держится твоя жена?
– Она приехала, сияя от счастья. И продолжает сиять.
– Питер, мне трудно тебе это сказать. Но боюсь, что Джоан водит тебя за нос.
– Что-о-о?
В груди моей что-то судорожно забилось. Но я не стал придавать этому значения. Еще не стал. И отхлебнул из третьего стакана.
– Час назад ко мне явился Пол.
Пол, мой слуга-англичанин, работал у меня уже четырнадцать лет. Он бросился бы за своего хозяина в огонь, мой добрый старый Пол. Он ненавидел Джоан. Когда-то мы с ним прожили четыре года одни. Счастливые холостяцкие годы. Он чувствовал себя полным хозяином в доме. Потом появилась Джоан, новая хозяйка. Вот он ее и возненавидел.
– Пол?
– Да. Таким растерянным я его еще никогда не видел. Он сказал, что неделями себе места не находил. И в конце концов решил, что его долг рассказать все хотя бы мне, твоему лучшему другу. Писать тебе он не осмелился. Боялся, что письмо могут…
– Да-да, ясно. Что он тебе рассказал?
– Что к вам в дом наведалась уголовная полиция.
– Уголовная полиция?
– Да.
– Когда?
– Двадцать девятого октября. Он точно помнит дату. Двадцать восьмого у него был день рождения. Полицейские сначала спросили про тебя. Пол ответил, что ты сейчас в Европе. Потом о Шерли. Шерли работала на киностудии. Потом уже о Джоан. Та была дома.