Горькую чашу – до дна!
Шрифт:
«17.00–17.25: Репетиция 421».
Потом стали снимать сцену 421. Все было хорошо, пока я не дошел до той фразы: я выучил ее со словом «богопротивные», теперь надо было сказать «паршивые», а это оказалось мне не по силам. Я воскликнул:
– Вы думаете, что на ваши богопротивные паршивые…
– Стоп, – сказал Ситон.
– Извини, – смутился я.
– Ничего страшного. Повторим еще раз. Камера – в исходное положение.
– Тишина! Тишина в павильоне! Звук!
– Звук готов!
– Камера!
– Камера готова!
– Хлопушка!
– Сцена четыреста двадцать один, второй дубль!
– Мотор!
На этот раз я воскликнул:
– Вы думаете, что на ваши деньги вы можете купить всех паршивых…
– Стоп!
– Мне в самом деле очень жаль. В следующий раз получится.
– Пустяки! – отмахнулся Ситон.
Потом мы снимали сцену 421 в третий раз, и я правильно произнес ту фразу, но уже на следующей сбился.
– Стоп!
Мне стало жарко.
Гример отер мне пот с лица, Ситон подошел и вполне дружелюбно сказал:
– Спокойно, мальчик мой, спокойно. Плевать. Пусть даже нам придется снимать десять дублей!
Часом позже секретарь записала: «17.30–18.05: Сцена 421. 10 дублей. Все 10 брак по вине м-ра Джордана (ошибки в тексте)».
21
После того как я загубил десятый дубль, в павильоне воцарилась мертвая тишина. Большинство избегало встречаться со мной глазами, а те немногие, кто на это отваживался, подбадривающе улыбались, как делают медсестры в больнице. Последние три дубля я испортил уже в самом конце; каждый раз, почти без ошибок проведя весь диалог, я так выдыхался, что колени у меня дрожали.
Покамест готовились к одиннадцатому дублю, Уоллес насвистывал какую-то песенку. Господин Альбрехт сидел на мотке кабеля и пилочкой чистил ногти.
Ситон спросил меня:
– Может, лучше вернем в текст «богопротивные»? А потом наговорим другое слово и синхронизируем!
– Теперь уже нет смысла, – ответил я и посмотрел на Альбрехта.
Тот улыбнулся.
– Питер, мальчик мой, пускай ты хоть три километра пленки переведешь – черт с ней! Такого актера, как ты, у меня еще никогда не было, никогда в жизни! – воскликнул Косташ. Но я и тут все еще не обратил внимания, что он говорит это слишком часто, гораздо чаще, чем было бы уместно.
– Даю слово, в следующий раз все будет в порядке! И слово свое сдержал.
Но в следующий раз оговорился Генри Уоллес. У него нервы тоже были на пределе. При каждом следующем дубле он, как загипнотизированный, ждал, когда я споткнусь, и на этот раз пропустил свою собственную реплику.
Сцену 421 снимали двенадцать, тринадцать, четырнадцать раз. Мы с ним ошибались поочередно – то он, то я.
«18.05–18.47: Сцена 421. 7 дублей. Все семь – брак по вине м-ра Уоллеса и м-ра Джордана».
Альбрехт сказал Косташу:
– Разрешите вам напомнить, что через десять минут конец рабочего дня.
– Заткнись, – отрезал Косташ. И сказал Уоллесу и мне: – Хотите попробовать в последний раз?
Я кивнул. А Уоллес сказал с ослепительной улыбкой:
– Столько раз, сколько вам будет угодно, уважаемый мистер Косташ! Я достаточно давно в кино, чтобы знать: когда имеешь дело со звездами-вундеркиндами, надо набраться терпения.
– Ты паршивый сукин сын, – сказал я ему.
You dirty son of a bitch.
22
– Вот это да! – воскликнул Косташ, в полном восторге потирая руки.
Глаза Ситона странно блеснули. Они обменялись понимающим взглядом. И я догадался, что, если понадобится, мы будем снимать сцену 421 до полуночи… Режиссеры вообще не склонны выражать свои подлинные чувства. По сценарию нам с Уоллесом полагалось ненавидеть друг друга. Теперь мы уже ненавидели друг друга в жизни. И, наверное, скажем свой текст от души. Если, конечно, сумеем произнести его без ошибок.
Мы с Генри Уоллесом всегда недолюбливали друг друга. В Америке он считался «high-brow» – актером-интеллектуалом. Он дважды получал «Оскара», его хобби было исследование творчества Джеймса Джойса, он коллекционировал произведения искусства древних индейцев, переписывался с Жаном Кокто и Бернаром Бюффе и написал книгу по атональной музыке.
В его глазах я был просто идиот. И, если бы он не оказался кругом в долгу за неуплату налогов, из-за чего ему и пришлось на год переехать в Европу, он никогда бы не согласился стать моим партнером, играть со мной в одном фильме. Партнером такого идиота. В фильме этого идиота.
Он был выдающийся актер. А человек противный. Высокомерный. Сноб.
Но актер выдающийся.
По самому крупному счету.
– Сейчас без пяти семь, – опять подал голос Альбрехт. Тут я сообразил, что у него уже сложился далеко идущий план, план военных действий.
– А ты помолчи! Если сегодня мы не разделаемся с этим эпизодом, мы в первый же день отстанем от графика, и уже завтрашний план съемок полетит ко всем чертям.
– Моей вины в том нет, господин Косташ!
– Пробуем еще раз, – сказал Ситон. Я проглотил две красные таблетки Шауберга. И мы сняли всю сцену еще раз.
Опять провал. Я опять оговорился.
– Еще раз, пожалуйста.
Бригадир осветителей, представлявший в нашем павильоне интересы профсоюза, дунул в свисток. Было 19 часов, конец законного рабочего дня.
– Сверхурочные! – крикнул Счастливчик.
– Деньги – не из моего кармана, – заметил Альбрехт и улыбнулся мне.
Полчаса спустя секретарь записала: «19.02–19.35: Сцена 421. Еще 6 дублей. Все 6 – брак. М-р Джордан оговорился. М-р Уоллес запнулся. Реактивные истребители пролетели над крышей. Запись звука отключена. Сверхурочные с 19 часов».
В 19 часов 35 минут пот уже тек у меня по всему телу, а перед глазами плясали огненные круги и черные точки. Я слышал, как рабочие заключали друг с другом пари. Мой гример сообщил:
– Грим расползается.
– Перерыв на десять минут! – крикнул Ситон.
Я сказал бригадиру осветителей:
– Пиво и шнапс на всех!
Потом прошел вслед за № 57 в гримерную, где он с помощью № 58 привел мой грим в порядок. Все это время он разговаривал со мной, но я не понимал ни слова, потому что у меня под ложечкой что-то зашевелилось.