Чтение онлайн

Я с самого начала избрал для своего полета моноплан Поля Веронера, поскольку он лучше всего отвечал требованиям предстоящей задачи. Этот красивый легкий одноместный самолет не боится влажности и перепадов погоды, даже если все время придется лететь в облаках. Он абсолютно послушен в управлении, как хорошо выезженная лошадь. Его вращательный двигатель, мощность которого сто семьдесят пять лошадиных сил, имеет десять цилиндров. Он оснащен современным оборудованием — высокими шасси, защищенным фюзеляжем, тормозными колодками, гироскопом. У него три скорости. Идеальный угол наклона крыла обеспечивает ему большую устойчивость. Я взял с собой ружье и дюжину патронов с крупной дробью. Видели бы вы лицо Перкинса, моего старого механика, когда я велел ему положить все это в самолет! Одет я был как полярный исследователь: под комбинезоном — два свитера, на ногах — теплые носки и зимние ботинки, на голове — летный шлем, на глазах — защитные очки. Конечно, в таком одеянии мне сразу стало жарко, но ведь я собирался подняться выше Гималаев и не мог не учитывать, какой там будет холод. Не забыл я и кислородный баллон, без которого, поднимаясь на рекордную высоту, либо замерзнешь, либо задохнешься, либо с тобой случится и то и другое. Перкинс понимал, что полет предстоит опасный, и умолял, чтобы я взял его с собой. Возможно, я и выполнил бы его просьбу, если бы летел на биплане, но моноплан предназначен только для одного человека, особенно когда нужно выжать из него все, на что он способен.

Я внимательно осмотрел несущие поверхности, руль направления и руль высоты, после чего занял свое место пилота. Все вроде было в порядке. Затем я запустил двигатель и убедился, что он работает нормально. Самолет отпустили, и я взлетел. Сделав пару кругов над аэродромом, чтобы разогреть двигатель, я покачал на прощанье крыльями Перкинсу и всем, кто меня провожал, выровнял моноплан и стал набирать высоту. Восемь или десять миль мой моноплан скользил по ветру, как ласточка, потом я направил нос самолета вверх и начал по большой спирали медленно подниматься к гряде облаков. С этим нельзя спешить, нужно постепенно привыкать к изменению давления во время полета.

Обычный для Англии сентябрьский день был теплым, тихим и душным, чувствовалось приближение дождя. Периодически меня тревожили порывы юго-западного ветра, один из которых налетел столь внезапно и с такой силой, что развернул моноплан на сто восемьдесят градусов, но я тут же выправил его. Стоило мне войти в гряду облаков на высоте три тысячи футов, как полил дождь. Это был просто настоящий водопад, скажу я вам! Он барабанил по крыльям самолета, хлестал мне в лицо, заливал стекла очков, так что я почти ничего не видел. Бороться со стихией не имело смысла, и я на малой скорости пошел вниз. Дождь между тем превратился в град, пришлось снова спасаться бегством. И хотя один из цилиндров не работал, вероятно, его забило грязью, я продолжал подниматься, выжимая из мотора максимум возможного. Когда опасность осталась позади, я прислушался: ровно и мощно гудел мотор, все десять цилиндров были в порядке и звучали в унисон, как один. Вот оно — преимущество современных двигателей, оснащенных глушителями. Теперь мы можем определить на слух малейшую неисправность в их работе. Как они стонут, визжат и рыдают, когда что-то не так! Но раньше все эти призывы о помощи терялись в чудовищном грохоте мотора и были не слышны. Эх, если бы пилоты тех дней могли вернуться и увидеть, какого совершенства удалось добиться ценою их жизней!

Приблизительно в девять тридцать я поднялся вплотную к облакам. Внизу, подернутая пеленой дождя, расстилалась обширная равнина Солсбери. На высоте одной тысячи футов совершали обычные полеты с полдюжины аэропланов, которые казались маленькими черными ласточками на зеленом фоне. Вероятно, пилоты этих „ласточек“, глядя на меня, удивлялись, зачем я поднялся так высоко. Внезапно серый занавес накрыл равнину, и влажные сгустки пара закружились перед моим лицом. Стало мокро, холодно и неуютно. Мое преимущество заключалось в том, что я был выше дождя, но сгустившиеся тучи погрузили меня в почти непрозрачную темноту, напоминавшую лондонский туман. Стремясь скорее добраться до ясного неба, я так круто взял вверх, что раздался автоматический сигнал тревоги, и пришлось немного сдать назад. Потоки воды, стекавшие с мокрых крыльев, утяжелили вес машины в большей степени, чем я ожидал, но вскоре мне уже удалось достичь более легких облаков, за которыми был виден чистый верхний слой — цветной опал в причудливой оправе облачных барашков. Высоко надо мной расстилался девственно-белый „потолок“, внизу гранитным монолитом темнел „пол“, а между ними с трудом двигался вверх по большой спирали мой моноплан. Каким отчаянно одиноким чувствуешь себя в небесных просторах! Только однажды мимо меня пролетела на запад стая маленьких водоплавающих птиц, думаю, чирков, но, впрочем, я никуда не годный зоолог. А ведь теперь, когда мы, люди, сами стали птицами, нам не мешало бы побольше знать о наших летных братьях.

Ветер колыхал подо мной огромную равнину облаков. В какой-то момент сильный вихрь прорвал эту бескрайнюю гладь, и сквозь образовавшийся водоворот я, как в трубу, увидел далеко внизу кусочек знакомого мира. В самой глубине водоворота парил большой белый биплан. Наверное, это был почтовый самолет, совершавший утренний рейс между Бристолем и Лондоном. Затем тучи снова сомкнулись, вернув меня в состояние полного одиночества.

Только к десяти утра я достиг края верхнего слоя облаков — прозрачного кристаллического пара, прекрасного и призрачного, быстро дрейфующего с запада. Ветер непрерывно усиливался, временами достигая двадцати восьми миль в час, судя по показаниям моих приборов, и уже было очень холодно, хотя альтиметр зафиксировал лишь девять тысяч футов. Мотор работал без перебоев, и я поднимался все выше и выше. Гряда облаков оказалась более плотной, чем мне показалось вначале, но в конце концов она истончилась, превратившись в легкую золотую дымку, а затем я в одно мгновение вырвался из нее навстречу ясному небу и сияющему солнцу. Пространство надо мной напоминало огромный сине-золотой купол, а внизу, насколько хватало глаз, раскинулась сверкающая серебром бескрайняя мерцающая равнина. Было четверть одиннадцатого, стрелка альтиметра показывала двенадцать тысяч восемьсот футов. Но я продолжал подниматься, прислушиваясь к гулу мотора и неотрывно следя за часами, указателем оборотов двигателя, уровнем бензина и работой бензинового насоса. Неудивительно, что летчиков считают бесстрашными людьми: когда приходится следить за таким количеством приборов, времени на то, чтобы бояться, просто не остается. Чем выше я поднимался, тем все более странно вел себя мой компас. На пятнадцати тысячах футов он указывал то на восток, то на юг, и мне пришлось ориентироваться по солнцу и по ветру.

Я надеялся вскоре достичь тех слоев атмосферы, где царит абсолютный покой, но с каждой тысячей футов подъема ветер только усиливался. Самолет стонал и дрожал всеми своими стыками и заклепками, а когда я на огромной скорости (не знаю, передвигался ли кто-нибудь быстрее) закладывал виражи, чтобы повернуть, ветер отбрасывал мой легкий моноплан обратно. Если бы я просто стремился установить рекорд высоты, то мог бы обойти этот циклон стороной. Но я преследовал другую цель и, поднимаясь по спирали, вынужден был то и дело поворачивать, направляя машину против ветра, дабы не отклониться от выбранного маршрута. По моим расчетам, воздушные „джунгли“ располагались прямо над Уилтширом, и нельзя было пересечь внешние края облаков в каком-нибудь другом месте, сведя на нет все усилия.

Когда около полудня я добрался до девятнадцати тысяч футов, ветер разбушевался не на шутку, так что я с некоторым беспокойством стал посматривать на опоры крыльев, опасаясь, что они не выдержат. Я даже надел парашют и прикрепил его крюк к своему кожаному поясу приготовившись к худшему. Теперь малейшая неисправность машины могла стоить мне жизни. Но, несмотря на то, что под мощными порывами ветра каждый трос, каждая стойка вибрировали и гудели, как струны арфы, моноплан держался молодцом, оставаясь покорителем природы и хозяином неба. Конечно же, преодолевая границы, определенные Создателем, человек и сам ощущает в себе частичку божественной силы и благодаря бескорыстной героической преданности своему делу способен достичь небывалых высот, что доказал и этот полет. А пустословы рассуждают о вырождении людей! О каком вырождении можно говорить, когда летопись человечества состоит именно из таких историй?!

Пока эти мысли проносились в моей голове, я поднялся на чудовищную высоту, продолжая бороться с ветром, который то бил мне в лицо, то завывал у меня за спиной. И земля, и облака остались так далеко внизу, что серебряные изгибы и холмы сгладились в ровную сверкающую поверхность. Внезапно меня накрыло волной доселе не ведомых чувств, такого страшного опыта в моей жизни еще не было. По рассказам других пилотов мне было известно, каково это — оказаться в сердцевине вихря, который наши соседи французы называют tourbillon,но я никогда не испытывал ничего подобного на себе. Огромный, как широкая река, стремительный поток ветра захватил меня и понес, пытаясь затянуть в свои вихревые водовороты, пока ему это не удалось, и я неожиданно очутился в самом центре одного из них. Моноплан, завалившись на крыло, вошел в штопор с такой скоростью, что я на пару минут почти потерял сознание, пока он камнем падал вниз. Тысячи футов как не бывало. Только пояс удержал меня в кресле — почти бездыханный я полувисел над фюзеляжем. Но я способен выдерживать высокие перегрузки — это мое ценное качество как пилота. Придя в себя, я почувствовал, что падение замедлилось. Водоворот больше походил на конус, чем на трубу, и я достиг его вершины. Перенеся вес тела в одну сторону, я сумел выровнять самолет и вырвался из смертельных объятий ветра, в одно мгновение уйдя вниз из эпицентра вихря. Тогда, все еще потрясенный, но уже радуясь победе, я с непреклонным упорством снова начал подниматься по восходящей спирали. Сделав большой круг, чтобы избежать опасного места, я благополучно миновал водоворот, и вскоре мой моноплан уже парил над воронкой целым и невредимым. Спустя час я достиг двадцати одной тысячи футов над уровнем моря. К счастью, мне удалось опередить бурю, и теперь с каждой сотней футов подъема ветер становился все слабее. Но было очень холодно, и я почувствовал тошноту, вызванную разреженностью воздуха. Впервые за этот полет я воспользовался кислородным баллоном. Вдохнув живительного газа, я всем своим существом ощутил, как сердце гонит кровь по жилам, наполняя меня энергией. Опьяненный кислородом и восторгом победы, я кричал и пел, поднимаясь все выше и выше в негостеприимном холоде этого внешнего мира.

Я знал, что воздухоплаватели, пытавшиеся установить рекорды в открытой корзине, нередко теряли сознание, как это произошло с Глейшером и, в меньшей степени, с Коксуэллом, которые достигли на аэростате в 1862 году рекордной высоты тридцать тысяч футов. Тяжелая аноксия у аэронавтов была вызвана быстрым вертикальным подъемом, из-за чего они не успели акклиматизироваться. Но если подниматься плавно, постепенно привыкая к пониженному барометрическому давлению, таких тяжелых последствий не наблюдается. Более того, примерно на той же высоте я обнаружил, что достаточно долго могу дышать без кислородного баллона. Однако было очень холодно — мой термометр показывал ноль по Фаренгейту.[— 18° по Цельсию.] В час тридцать я находился уже на расстоянии семи миль от поверхности земли и тем не менее упорно продолжал подниматься. Но вскоре разреженный воздух перестал давать необходимую опору для крыльев, вследствие чего угол моего подъема значительно уменьшился. Было ясно, что даже для легкого моноплана с таким мощным двигателем есть предел высоты, преодолеть который мне не удастся. В довершение бед один из цилиндров двигателя снова забарахлил. И мое сердце сжалось от предчувствия неудачи.

А тут еще, вдобавок ко всему, что-то просвистело мимо меня, оставив за собой туманную дымку, и взорвалось с громким шипящим звуком, выбросив облако пара. На мгновение я растерялся и не мог понять, что случилось. Затем вспомнил, что Земля подвергается непрерывной бомбардировке метеоритами и вряд ли была бы обитаемой, не сгорай они почти во всех случаях во внешних слоях атмосферы. Для меня это стало откровением, новым опытом того, какие опасности подстерегают пилотов на большой высоте. Когда я приближался к сорока тысячам футов, еще два метеорита пронеслись в непосредственной близости от моего самолета. Не сомневаюсь, что в самых верхних слоях атмосферы риск столкнуться с космическим телом более чем реален.

Альтиметр показывал сорок одну тысячу триста футов, когда я понял, что дальнейший подъем невозможен. Мой организм по-прежнему был способен переносить тяготы высоты, но машина достигла своего предела. В разреженном воздухе, не дававшем почти никакой опоры крыльям, самолет постоянно заносило, и он не слушался управления. Будь двигатель в лучшем состоянии, я, вероятно, смог бы подняться еще на тысячу футов, но два цилиндра не работали. Если я так и не достиг нужной высоты, то вряд ли мне удастся это в ближайшем будущем. А вдруг уже достиг? Моноплан планировал в верхних слоях атмосферы словно огромный ястреб. Я позволил ему опуститься до сорока тысяч футов и с помощью бинокля Мангейма стал внимательно осматривать окрестности. Небо было исключительно ясным. Никаких признаков неведомой опасности, тайну которой я надеялся разгадать, не наблюдалось.