Город Антонеску. Книга 1
Шрифт:
Мы изнемогали от усталости, голода, жажды и неизвестности. Всю ночь слышался плач детей и стоны взрослых. Утром из нескольких групп был составлен эшелон в 3–4 тысячи человек. Всех погнали в тюрьму…»
Старая городская тюрьма…
Тюремный замок…
Сложенный из темно-красного кирпича в виде креста с круглой 40-метровой башней в центре, он отличается какой-то чудовищной красотой. В 1895-м на 5-м Международном конгрессе в Париже одесский Тюремный замок был признан самой красивой тюрьмой из всех подобных заведений Российской империи.
И не случайно – ведь даже арка главных тюремных ворот была построена по проекту великого Александра Бернардацци.
За долгую свою жизнь много чего повидал наш Тюремный замок – все, чем жил город, все, чем жила страна, отражалось, как в капле воды, в микрокосме одесской тюрьмы.
В царские времена здесь сидели закованные в кандалы разбойники и конокрады. В «золотуху» 20-х разбойников и конокрадов сменили «буржуи» и «нэпманы». В голодомор 30-х к ним присоединились людоеды.
А в 37-м, в дни Большого террора, настал черед «врагов народа».
Эти годы были особенно тороваты для Замка. Вместо положенных четырех в камеры помещали 15, а то и 20 «преступников». Спали по очереди. И с каждым днем количество заключенных увеличивалось.
Но наступил 41-й. Еще в начале войны часть «врагов» расстреляли, а остальных угнали на восток. Так что вошедшим в Одессу румынам досталась в наследство абсолютно пустая огромная тюрьма – идеальное место для заключения «жидов».
К вечеру 20 октября 1941-го заместителю командующего 10-й пехотной дивизией – генерал-майору Константину Трестиореану, отвечавшему за «очистку» города, доложили, что «до сего времени было интернировано: 11 306 жидов, 3481 пленных и 11 террористов…»
Тюремный замок был переполнен.
Во всех камерах, коридорах, во всех закоулках люди. На нарах, под нарами, на ступеньках лестниц, на голом цементном полу знаменитого «Круга», по которому растекается желтая зловонная жижа.
По вечерам жандармы, освещая людское месиво ручными электрическими фонариками, выискивают и уводят с собой плачущих девушек. Истерзанные их трупы потом еще долго валяются на грязно-серых каменных плитах тюремного двора.
А по утрам забирают мужчин.
«Лукру-лукру! – орут жандармы. – Работа-работа!».
Эта так называемая «работа» заключается в очистке одесского аэродрома от мин, установленных большевиками при отступлении.
Большинство мужчин подрываются на минах. А тех, которые остаются в живых, расстреливают или сбрасывают в шахты-каменоломни на Новоаркадийской дороге. Так что в тюрьму они больше не возвращаются, и на следующий день на «лукру» отправляется другая партия.
В это ужасное место 20 октября 1941 года из дома № 18 по Красному переулку пригнали 75-летнего еврея Гельмана, из дома № 30 по улице Петра Великого – молодую женщину Крупник с сыном, из дома № 49 по улице Торговой – семью Розен: отца, мать и троих детей, младшему из которых было два года.
Все они погибли.
Об этом свидетельствуют акты, составленные той самой специальной Областной комиссией по установлению злодеяний.
Сколько месяцев, дней, часов провели мы в архиве Иерусалимского мемориального комплекса «Яд-Ва-Шем», перелистывая листы этих актов…
Акты…Акты…
Каждый акт – имя…
«У каждого человека есть имя, которое дал ему Бог, и дали отец и мать…»
Каждый акт – имя расстрелянного, повешенного, сожженного.
«У каждого человека есть имя, которое дала ему его смерть…»
Как символичны именно в данном случае строчки израильской поэтессы Зельды.
Каждый акт – имя, которое дала человеку его смерть.
Додика Стародинского пригнали в Тюрьму 20 октября 1941-го, ему было 17: «Многих, очень многих гнали по этой дороге… Первые группы людей расстреляли возле кладбища, не доходя до Тюрьмы, и нам приходилось переступать через трупы… Когда мы проходили мимо горы Чумки, я впервые увидел виселицу с четырьмя повешенными. Это были трое мужчин и одна женщина… Вторая виселица стояла напротив ворот Тюрьмы…»
Лелика Дусмана пригнали в Тюрьму 21 октября, ему было всего 11: «Колонну прогнали по улицам, и поздно вечером мы попали в тюрьму. Огромное количество людей… Удушающее зловонье…»
Ролли тоже пригнали в Тюрьму 21 октября.
В этот день ей исполнилось 5 лет…
От Ролли: Кукла с чернильным носом
Одесса, 21 октября 1941 г. Тюремный замок 5 дней и ночей под страхом смерти
А мы все бежим и бежим…
С тех самых пор, как выскочили из этой школы, когда все вокруг нас горело и стало светло, как днем, и люди все закричали: «Пожар! Пожар!» — и стали толкаться и давить на дверь, и дверь затрещала и упала – вывалилась прямо на улицу.
И мы вместе с ней тоже вывалились и побежали…
И зачем только нас притолкали в эту дурацкую школу?
Сначала мы были дома. Ну, не у нас на Петра Великого, в доме дедушки Тырмоса, а почему-то в другой, чужой и пустой квартире на первом этаже.
И вдруг в двери этой пустой квартиры начали тарабанить и орать.
Сначала орали: «Откройте! Это дворник!»
А потом непонятно: «Дексидэць! Мама востра!»
Папа сразу схватил меня и тихо так закричал Тасе: «Это румыны! Нужно открыть!»
Но Тася открывать не захотела и закричала: «Нет! Нет! Бежим! Быстрее!»
И побежала. По комнате. Быстро так. К окошку. И стала дергать его и открывать, и открыла, и протиснулась через него на улицу, и закричала уже оттуда, с улицы: «Тут низко! Давай ребенка!»
Папа поднял меня и передал Тасе через окошко. И сам тоже вылез. И тут нас как раз и поймали, те самые чужие солдаты, которые тарабанили раньше в дверь.
Ух, как они сердились. И размахивали руками и винтовками.
И ругались по-ихнему. А потом успокоились немножко и погнали нас этими винтовками по улице. Сначала по нашей, по Петра Великого. А потом по Садовой. Мимо Цирка, куда я ходила с папой смотреть лошадок и клоунов.
Гнали нас, гнали и подталкивали и в конце концов притолкали на наш Новый базар, куда я ходила с бабушкой Идой за черешнями.