Чтение онлайн

А затем Аттия увидел нечто, вызвавшее в его сердце животный, незабываемый ужас. Он знал, что будет помнить это до конца своих дней. На полу, повернутое на спину, лежало тело доктора Уэнси Адейеми. Аттия безошибочно понял, что это именно она из-за запоминающегося платья китенге. Но у нее не было головы. Двое телохранителей, которые — как предположил Аттия — защищали ее, также лежали рядом с ней.

Посреди этой сцены резни растекалась огромная лужа крови и, когда весь масштаб убийственной ситуации дошел до людей, находящихся рядом с ее телом, послышались истерически визгливые крики ужаса и плач. Тем временем телохранители Адейеми в смятении и ярости осматривались, пытаясь обнаружить убийцу. Полиция Нью-Йорка спешно мобилизовалась и принялась выводить толпу запуганных людей, направляя их и выкрикивая указания.

Взглянув через вестибюль сквозь темный дрейфующий дым, заполненный криками испуганных людей, Аттия увидел, что стоящие снаружи служебные машины создают плотную массу баррикад, мигая проблесковыми огнями и завывая сиренами. А экипированные и облаченные в защитные шлемы фигуры прорываются сквозь весь этот дым и громко кричат в мегафоны.

В этот момент Аттия подумал, что он попал в ад.

Брайс Гарриман поднимался на вершину здания «ДиджиФлуд», и, стоя в стеклянном лифте, наблюдал, как вестибюль уменьшается под ним до размера небольшого пятна. Сам Антон Озмиан попросил его о встрече, и этого, конечно, было более чем достаточно, чтобы раззадорить любопытство Гарримана — но в то же самое время его одолевали и другие мысли.

Прежде всего он думал об убийстве доктора Уэнси Адейеми. С того момента, как он накануне дал интервью «Утру Америки», Гарриман стал всеобщим любимцем города, и каждое его предсказание воспринималось чуть ли не наравне с Евангелиями. Это было замечательное пьянящее чувство. А это новое убийство — к слову сказать, весьма трагическое — было похоже на внезапный удар под дых. На первый взгляд, обезглавливание — и, в частности, характер жертвы — казалось, не имели ничего общего с ранними смертями. Но в этом-то и заключалась проблема. Гарриман понимал, что его господство над историей Палача зависит от подтверждения его теории. В этот день он уже получил три звонка от своего редактора, который спрашивал, не раскопал ли он еще какой-нибудь компромат.

Компромат. Ему был жизненно необходимо компромат — скелеты в шкафу этой святой женщины, этой Матери Терезы, которая только что получила Нобелевскую премию мира.

Там просто обязаны были быть скелеты, — рассуждал он, — или это все просто не имеет смысла.

Итак, в те часы, которые последовали за новостями о смерти Адейеми, он начал отчаянный поиск ее грязного, но хорошо спрятанного прошлого. В поисках любой, даже мельчайшей, скрытой информации, он переговорил со всеми, кого только смог найти и кто мог знать хоть что-нибудь о жертве, надавливая на людей, вынуждая их раскрывать то, что, по его мнению, они скрывали. И как только он закончил, то осознал, что оказал сам себе медвежью услугу — если он не сможет нарыть компромат на эту женщину, то его теория, его авторитет и его господство над этой историей будут под угрозой срыва.

В самый разгар этих безумных поисков он получил загадочную записку от Озмиана, в которой тот попросил его приехать к нему в офис в три часа дня.

У меня есть важная информация касательно ваших поисков, — гласила записка. И ни слова больше.

Гарриман прекрасно знал репутацию Озмиана: он слыл безжалостным предпринимателя, хотя слово «узурпатор» подходило бы ему больше. Озмиан, вероятно, разозлился на него за то, что он взял интервью у его бывшей жены Изольды, и, конечно же, он рассердился на всю ту всплывшую грязь о его дочери, которую Гарриман опубликовал в «Пост». Но Брайс рассудил, что это не так уж и страшно: он и раньше имел дело с рассерженными людьми. Он ожидал, что эта встреча с Озмианом будет похожа на один длинный вопящий монолог. Тем лучше! Все будет записано, если только в особом порядке ему не запретят это сделать. Большинство людей не понимали, что, имея дело с прессой, пребывая в состоянии ярости, они часто делали возмутительные и весьма подходящие для цитирования громкие заявления. Но даже если в этот раз все будет иначе, Гарриман все еще не мог отделаться от мысли, что у Озмиана действительно могла быть «важная информация касательно его поисков» — возможно, поисков темного прошлого Адейеми — и он не осмелился отказаться от возможности заполучить ее.

Когда двери лифта открылись, он вышел на верхнем этаже небоскреба «ДиджиФлуд», объявил о своем приходе секретарю, а затем позволил лакею сопроводить себя через несколько помещений, пока тот, наконец, не подвел его к паре массивных дверей из березовой древесины с маленькой, вмонтированной в одну из них, дверью. Прислужник постучал, и до них донеслось «войдите». Путь был свободен, и Гарриман переступил порог, в то время как лакей отступил назад, Его поведение напоминало поведение служки в присутствии монарха. Он послушно закрыл за собой дверь и тихо исчез.

Гарриман очутился в строго оформленном угловом кабинете с великолепным видом на Бэттери и Всемирный торговый центр. За огромным мраморным столом из черного гранита сидел мужчина. Он узнал тонкие аскетичные черты Антона Озмиана. Мужчина взглянул на него, но при этом не выказал никаких эмоций — его глаза почти не мигали, напоминая тем самым хищные глаза ястреба.

Перед столом стояло несколько кресел. На одном из них сидела женщина. Внешне она совсем не походила на сотрудницу — слишком небрежно она была одета, хотя в чувстве стиля отказать ей было трудно. Репортер задавался вопросом, что она делает в кабинете магната. Подруга или любовница? Но слабая улыбка, играющая на ее губах, казалось, предполагала что-то еще.

Озмиан указал Гарриману на одно из пустующих кресел, и репортер сел.

Комната погрузилась в тишину. Эти двое не сводили с Гарримана глаз, всем своим видом нагоняя на него нешуточную тревогу. Когда показалось, что никто из них не планирует ничего говорить, Гарриман заговорил сам.

— Мистер Озмиан, — сказал он, — я получил вашу записку, и так понимаю, что у вас есть информация, которая имеет отношение к моему текущему расследованию…

— Ваше «текущее расследование», — повторил Озмиан. Его тон был безликим и лишенным эмоций, как и его взгляд. — Давайте не будем терять время. Ваше текущее расследование подвергло мою дочь жестокой клевете. И не только это. Вы опорочили ее образ, воспользовавшись тем, что из могилы она не сможет защитить себя. Поэтому я буду защищать ее.

Это было то, что Гарриман и ожидал услышать, произнесенное в более контролируемой манере.

— Господин Озмиан, — сказал он, — я сообщил факты. Простые факты, как они есть.

— Факты можно и нужно сообщать справедливым и беспристрастным образом, — сказал Озмиан. — Назвать мою дочь человеком, «не представляющим никакой ценности» и сказать, что «с ее смертью мир стал только лучше» — это не сообщение. Это надругательство над ее репутацией.

Гарриман собирался ответить, но Озмиан внезапно поднялся из-за своего стола, подошел к нему и сел на соседнее с ним кресло. Репортер оказался зажат между ним и его странной компаньонкой.

— Мистер Гарриман, мне хочется думать о нас обоих, как об адекватных, здравомыслящих людях, — продолжил Озмиан. — Если вы гарантируете, что не скажете или не напишите больше ни слова во вред моей дочери и вдобавок опубликуете несколько положительных очерков, способных если не восстановить ее доброе имя, то хотя бы смягчить причиненный ее памяти вред, я обещаю, что нам больше не придется возвращаться к этому разговору. Заметьте, я даже не попрошу вас написать прямое опровержение той оскорбительной лжи, которую вы уже сообщили.

Это прозвучало слишком уж мягко, — подумал Гарриман, даже немного оскорбленный тем, что на него пытались повлиять подобным образом.

— Извините, но я должен сообщать новости так, как я их вижу. Я не могу позволить себе поступиться этим принципом из страха, что могут пострадать чьи-то чувства. На этом строится журналистика. Я понимаю, что вам неприятно слышать то, что я написал о вашей дочери, и все же я не сообщал о ней ничего, что было бы неправдой.

Наступило короткое молчание.