Чтение онлайн

Аусму нашли через пару дней. Кондрат потом сам её и похоронил. Следователи решили, что мотив убийства – ограбление. А через неделю – другую Кондрат встретил на кладбище двух сосунков, одуревших от похмелья, подпоил их и, потихоньку засунув одному пацану Аусмин перстень в карман, сам позвонил в милицию.

Черти потом Кондратом нахвалиться не могли: «Хитёр ты, братец. На кривой кобыле тебя не объедешь!» Только стала после этого ночами Аусма к Кондрату в дом ходить. Если бы что говорила, или делала – а то станет на пороге, руки на груди крестом сложены, и молчит. А Кондратию из за неё не спится. Сидит, да курит.

Пожаловался чертям как-то. А те, дурилки лохматые, только смеются.

«А ты думал, – говорят, – что всё пройдёт бесследно. Ан нет! – чужая душа не прыщ на жопе – просто так не исчезает.» Кондрат чего только ни делал. И попа звал хату освятить, и сам святой водой углы окроплял, и свечи у киота на ночь зажигал – всё зря. Как двенадцать пробило, глядь – она уже стоит. И добро бы делала что-нибудь, может, легче бы было, а то – ничего. Стоит и пялится.

А тут, как на грех, по телевизору передача была. Рассказывали про инквизицию, да про ведьм. Кондрата и осенило! Но, на всякий случай, он с чертями посоветовался: «А правда ли, что ведьмы огня боятся?» «Истинная правда.» – говорят, – «Вот у нас в пекле никаких таких ведьм нету потому, что огня много».

Тогда Кондрат решил поставить точку. К ночи принёс две канистры бензина в дом, аккуратно, чтобы не испортить мебель, облил все углы и зауголья, а когда пришла полночь – чиркнул спичкой.

Хоронили Кондратия за счёт города, как инвалида войны, с воинскими почестями. Красиво хоронили.

Кубышку с золотишком так и никто не нашёл – покойный умел прятать.

А на десятый день ближе к обеду пришли Кондратовы собутыльники – черти, выхватили его из могилы и унесли. И больше не появлялись.

Только иногда люди видят, как сидит у Кондратовой могилы женщина, вся закутанная в платки, а возле резвится смуглый бойкий мальчонка. Хороший мальчонка, только ушки острые, да шерстью поросли. Ну, да это не дефект для мужчины. Подрастёт – побреет…

Эта зараза Колька позвонил в субботу аж в семь утра:

– Давай в баню собирайся на первый пар! Дрыхнешь, как сурок. Так и царствие небесное проспишь!

– Стихни, шебутной! – заворчал Фёдор, – Прими таблетки от кашля и спи. А потом я до бани не охотник. Я и в ванной помыться могу.

– Нет, Федя! Ты не понимаешь. Ты не понимаешь всей той мощи душевной терапии, что даёт банька. Ты давай одевайся быстрее. Я счас за тобой заскочу.

– Ну, что ты с этим мудаком сделаешь? Всё равно заснуть не даст, гадюка.

Вот какой характер упёртый у человека, уж если что втемяшится в башку – гаси свет. И битый он за это был не раз – всё, как с гуся вода, – ворчал Фёдор, начиная бриться.

– Федя! Ты что вскочил, как ужаленый? – возникла из кухни Ольга. – Ты бы спал ещё и спал. А то вчера пришёл домой плоский, как доска. Только что не падал.

– Ты, Лёля, стихни, вот что я тебе скажу, – весомо объяснил Фёдор. – Ты стихни и бельишко мне в баню собери. Колька сейчас припрётся – в баню пойдём. – Фёдора крепко мутило после вчерашнего, но он виду не подавал. – Не пойди, так начнёт в бригаде подначивать. Дескать, через бабу перелезть не смог, вот и не пошёл. Знаем мы его.

Ольга ворча стала собирать бельё, а Фёдор пошёл на кухню – неплохо было бы что-то в клюв кинуть. Съел сардельку. Принялся за чай. А тут и Колька завалил.

– Вот, Оленька, щас твоего отмоем, так и не узнаешь потом. За соседа принимать будешь. А сама знаешь – с соседом приятней.

– Моего кобеля не отмоешь добела – засмеялась Ольга. А Фёдор только нахмурился – и за что этого болтуна бабы любят?

Вышли на улицу и уже почти до бани дотопали, а Фёдор всё хмурил брови и на друга старался не глядеть.

В бане было пусто и непривычно чисто. Мордатый банщик взял билетики и спросил:

– Веничек, простынку не желаете?

– Веничек свой, – ответил Колька солидно, – а вот простынку – это мы с нашим удовольствием.

– На хрена тебе простынь? – зашептал Фёдор, – ты что спать сюда пришёл, или мыться?

Но Колька взял две латанные простыни и заплатил за обе:

– Ты, Федя, молчи, когда не понимаешь. Из парной выйдем остынуть, а тут сквозняки. У кого хошь спроси – любой скажет, что сквозняки – это последнее дело.

Ну ладно. Что тут спорить? Всё равно – даром.

Выбрали шкафчики в закуточке. Стали раздеваться. А Кольке и тут неймётся:

– Ты, Федя, трусы неправильные носишь, – начал он пояснения. – Ты носишь импортные. В облипку. А надо семейные, – и Колька продемонстрировал на себе синие в белый горошек трусы аж до колена. – От этих, которые в облипку, вред один. Вот подумай сам, что хорошего, когда яйцы всё время сжаты? От этого и настроение плохое бывает.

– Все носят – и ничего, – проворчал Фёдор и настроение у него снова начало портиться.

– Все носят, потому что моду такую взяли. А вот древние греки вообще штанов не носили, поэтому и умные были. Цивилизация…

– Как это не носили? – удивился Фёдор. – Так ведь холодно без штанов.

– У них там зимы нету, – сказал Колька довольно. – А хоть бы и была? Вон у нас раньше бабы и понятия о трусах не имели. И ничего. Ни у одной шмонька не заиндевела. – Колька развернул свой веник и встряхнул:

– Видишь, какие я вяжу. Тут тебе и берёзка, и дубочек, и можжевельничек, и крапивка!.. Попробуешь сегодня, так другим и париться не захочешь.

– Засохнешь ты сегодня, или нет? – разъярился Фёдор, – Ну, что ты за человек такой? С самого утра, как трактор – Дыр-дыр-дыр! Дождёшься – как длызну!

– Вот, вот! – огорчился Колька, – вот все вы так – Длызну! – а как своей головой что подумать, так нет. Только на длызги ваших голов и хватает.

– Ладно. Ты не сердись, – пошёл Фёдор на мировую. Пошли лучше в парную.

В этой бане тех парных было аж целых три. Правда, на двери каждой было написано, что это сауна, но народ по русскому обыкновению сначала парился, а уж потом надписи читал.

В отделении с паром в шестьдесят градусов сидело несколько молодых. Они не парились. Только потели и пластмассовыми мыльницами соскребали с себя пот.

Фёдор с Николаем сначала попрели в восьмидесяти, а потом пошли в сто двадцать градусов. Там Колька поддал парку как следует. Так подлюга поддал, что Фёдор выскочил и встал под холодный душ, по рыбьи раскрывая рот. Он сделал ещё два захода, а Колька всё не сдавался. Всё хлестал себя веником приговаривая: