Чтение онлайн

Совсем иного рода этические наставления дает Сенека в «Письмах к Луцилию». Предметом бесед здесь становится не всеобщее, не нрав и обычай гражданина Римской империи, а частное. Показателен уже сам характер построения сочинения не в форме философского трактата, а в форме частных писем, где ведется доверительная задушевная беседа ближних. Сенека задается вопросом, как выстоять в мире, где всеобщее более не может быть гарантом справедливости и закона, в ситуации, когда Великая Римская империя, процветая как великолепный образ, рушится. Выход он видит в обращении от внешнего к внутреннему миру. Работа Сенеки является точкой разрыва античной традиции и одновременно точкой сцепки таких несхожих Античной и Христианской традиций. Ведь именно этические труды Сенеки и стоиков подготовили понимание заботы о себе как заботы о душе. Именно стоицизм подготовил новый тип общности людей утративших интерес к внешнему миру – неполитическую, вне-мирную общину христиан, отношения которых основаны, по словам Августина Блаженного, на любви к ближнему, а не к миру, которому должно погибнуть в геенне огненной. Еще столетие и толпы «вне-мирных» будут стоять пред проблемой: как пройти через мир. В Риме, городе превратившемся в империю, истина теряет свое место в публичном разговоре и перемещается в разговор частный. Рим начинает тему большого города как большого одиночества, перерождения гражданина в смесь, толпу.

Но вернемся к расцвету, к зениту осуществления Римской империи. Уникальный рост Рима, который осуществлялся копированием и многократным повторением своих же собственных фрагментов, сделал город империей, а античный полис, копией которого Рим пытался стать, – общежитием или societas. Политическая организация подменяется здесь общественной. Интересно, что даже аристотелевское определение человека как политического животного существа Сенека воссоздал в латинском эквиваленте как animal sociale. Термина социальный не существует ни в греческом языке, ни в греческой мысли. Аристотель не только отделял, но и противопоставлял политическую организацию общественной. Так общежитие, основанное на домохозяйстве, кровных узах и достижении совместных целей, он не считал политическим. Для римлян это различие исчезает. В ситуации разрастания имперского хозяйства, расслоения народа на патрициев и плебеев, прогрессирующей бюрократии политическое действие уже не может быть «деянием и словом убеждения», утверждаемым здесь и сейчас на агоре, оно становится положением оснований и законодательств, написанных на бумаге. Все граждане огромной империи просто не в состоянии собираться на агоре и в режиме «здесь и сейчас» решать свои проблемы. Политика перестает быть уделом любого гражданина и становится занятием профессионалов, областью специализации. Из предмета обсуждения она становится сводом законов и уставов, из устной риторики она превращается в букву закона.

В это же время меняется понимание риторики. Аристотель говорит о риторике лишь как об ораторском виде речи. Риторика – официальная публичная политическая речь, произнесенная публично. В масштабах огромной империи не оставалось места для подобного публичного красноречия. С исчезновением гражданской аудитории устной речи начинается расцвет письменной юридической и административной речи. В Риме к риторике уже относили документ, личное письмо, учебный трактат. Риторика становится письменной речью, которая могла быть написана одним, а произнесена другим человеком, текстом, который заучивался наизусть, произносился, стенографировался и распространялся письменно. В греческом полисе слово и деяние принадлежало к одной категории. В Риме за словом стоит уже не дело, а лишь другое слово. Здесь греческое единство этоса, пафоса и логоса распадается. Именно Рим открывает пространство бесконечной репрезентации. Так пространство политики становится социумом, живая риторика – сводом правил, а греческая архитектура – римским строительством, подведенным под общий знаменатель пропорции и ордера.

В архитектурном смысле Рим – это коллекция, чудовищный спорадический конгломерат красивых построек, спорадический ансамбль. Римская архитектура лишена самобытного формотворчества. Это чистое рациональное копирование форм и конструкций, заимствованных из Эллинской традиции. О степени рационализации римской архитектуры может свидетельствовать «Десять книг об архитектуре» Витрувия, где искусство архитектуры сводится к эстетике числа.

Для Рима характерно исключительное восхищения поверхностями. Возникнув как ремикс эллинской культуры, он породил необычайное искусство копий: греческих статуй, греческой архитектуры, мифологии и т. д. Искусство Рима – это искусство фасада. Площадь перед римским Пантеоном организована как наслоение декораций. Невозможно найти угол зрения, с которого бы Пантеон открывался как стереоскопическое тело. В отличие от Парфенона, расположившегося на высоком холме и обозреваемом из любого уголка Афин, Пантеон организован по принципу ширм, экранов и эффектов.

Щиты, личины, отсутствие аутентичности, положение оснований в своей безосновности, пронизывающие общество и культуру Рима, станут тем, против чего будут направлены стрелы христианских проповедников. Рим принимает на себя смысл подобия. Трагедия Рима становится трамплином в христианскую вне-мирность и экзальтацию, но сам Рим принадлежит миру, это «квази-объект», осколок мирского круговорота, разменянный талант, трубка мира. В этом круговороте он начинается снова и снова, вновь и вновь проходя свое основание. Рим, вечный город Рим.

На этом заканчивается первая волна урбанизации в Европе, датируемая приблизительно VIII веком до н. э. – VI веком н. э… В течение нескольких следующих столетий город станет редким явлением на этой территории. С исчезновением римских городов: и тех, что лежали на пути завоеваний варваров, и тех, что казались надежно укрытыми за границами Византийской империи – исчезает античный и позднеантичный тип города как политическая организация. На несколько веков Европа погружается во тьму. Новая волна урбанизации последует лишь в IX – XI веках. Это будут поселения совершенно иного типа. Это будут, прежде всего, центры торгово-ремесленной и социальной деятельности. И лишь Ренессансные города обратятся к примеру городов античности как образцу политической организации, и это мистическая точка возвращения Рима, Рима другого и другим.

Блестящие античные города превратились в руины. Но вряд ли мы можем винить в этом великое переселение народов и варваров. Новые экономические отношения требовали работы на земле. Им было абсолютно чуждо устройство как греческого polis, так и римского civitas. Порядок наступающей цивилизации: ее экономика, ее социальное устройство, ее повседневность исключали прежние типы городов. Варвары далеко не всегда жили и разрушали города. Известен факт, что прокураторами множества городов Римской империи становились варвары. Они пытались в них жить. Они пытались в них править, но города исчезали… Город – это не только здания и улицы, но и жизненные практики, устройство мира. Поэтому чужой город, как и чужую культуру невозможно занять. Чтобы присвоить Рим, нужно непрерывно возобновлять Рим. Варвары хотели присвоить, но смогли только разрушить.

Городская культура кажется столь привычной, что мы часто забываем о веках, на протяжении которых город был не частым явлением на территории Европы. Однако, после падения Великой Римской империи и великого переселения народов город имел весьма скромное положение в политическом, экономическом и культурном ландшафте. Поэтому мы, лишь бегло коснемся общей ситуации городской жизни средневекового города, чтобы перейти к рассмотрению города, возникающего на второй волне урбанизации, которая захватывает Европу, начиная приблизительно с 1000-го года. В северо-западной части Римской империи, в Италии, Галлии, Германии, Британии можно проследить городскую жизнь и в период распада Римской империи, но только на рубеже тысячелетий в этой области, которую мы ныне именуем Западной Европой, возникает новое хозяйство, культура и города переживают свой новый подъем.

В Средневековье город утрачивает свою роль экономического, политического, военного и духовного центра. На руинах городов Римской империи обосновывались варвары, но некоторые города, как например, Трир, все же продолжали жизнь античных. Однако, большей частью ни их строительный облик, ни уклад жизни не имел ничего общего с жизнью античного города. В них возникали свои строительные хартии и свои формы общежития. По мнению одних исследователей, они предопределили облик Европы, по мнению других, были решительно отринуты творцами Возрождения, взявших за пример римское городское строительство и правовую систему.

В Средневековье города перестают играть столь важную роль, которую они имели в Античном мире. Центрами религиозной и политической власти становятся монастыри и замки феодалов. Заметим, что Средневековье не создало ни одного гигантского города, но возникло множество самых разных в структурном отношении городов средней величины. Так что, строго говоря, рассматривая Средневековье, мы не можем говорить о мегаполисе вообще.

Средневековые города никогда не были единым средоточием наследия культуры. Реликвии рыцарских замков и монастырские библиотеки хранили куда большее культурное наследие. Средневековые города возникают как оппозиция замкам феодалов и монастырям. Город возникает как центр обмена, на пересечении торговых путей, языков и культур. Он растет из торговой площади. Поэтому называется dennmark. Доминантой средневекового города становится рынок. Средневековый город – это обмен и торговля. В городах – «бургах» будет вызревать будущая буржуазия. Постепенно вокруг торговой площади возникают три центра – ратуша (священная власть), собор (церковная власть), университет, (который после XIII века почти обособится от церкви).

Конец ознакомительного фрагмента.