Чтение онлайн

Жрица не подняла глаз и ответила медленно, тихо, серьезно:

— Достопочтенная Элиссар, я не собираюсь ничего строить.

— Так на что тебе люди и строительный лес?

Лабиту продолжала все тем же тоном:

— Храм богини Танит, Покровительницы Города, стоит у подножия утеса. Это место указал оракул еще великой основательнице нашего города, царице Элиссе, прозванной Дидоной. Но место это страшно! Часто камень, срываясь с высоты, падает на крышу храма. Скала держится крепко, но нависает над святилищем!

— Ты хочешь, святейшая, подпереть утес? — догадалась Элиссар. — Но… разве это так срочно? Несколько сотен лет уже стоит там храм, были даже великие землетрясения, и ничего! Разве нельзя с этим подождать, пока война не кончится?

— Нет, достопочтенная, нельзя! — тихо, но твердо ответила Лабиту. — Именно поэтому ждать нельзя! Я не боюсь, что скала обрушится, и не ее я хочу подпирать!

— Не понимаю, — Элиссар почувствовала какую-то тревогу и невольно понизила голос.

Жрица говорила все так же бесстрастно:

— Идет война. Осада. Лишь богам известно, чем она закончится. Оракул дает надежду, но, баалат, оракула толкует человек. Разве человек не может ошибиться и увидеть то, что желает увидеть? А если все же мы ошибаемся и римляне захватят этот город? Что тогда? Изваяния наших богов встанут в преддверии храма Юпитера в Риме… Какой же это будет для нас позор!

— Ты и впрямь считаешься с этим, Лабиту? — испугалась Элиссар. Она сама гнала от себя такие мысли, но они рождались все чаще и чаще. Однако впервые кто-то говорил с ней об этом с такой жестокой откровенностью.

Лабиту подняла глаза и лишь теперь взглянула на хозяйку дома. В ее взгляде были страх, боль и стыд.

— С этим нужно считаться, баалат! — ответила она очень тихо и медленно. — Богиня была оскорблена. Более того — унижена… А такого люди не забывают, так что, верно, и боги мстят всегда, пусть даже по прошествии времени. Боюсь, что именно сейчас бессмертная Танит может явить свое презрение и гнев.

Элиссар слегка смутилась, поняв, о чем говорит жрица. А та продолжала так спокойно, словно говорила о ком-то другом, постороннем:

— Я нарушила обет чистоты, данный богине, велела убить того, кого сама вовлекла в падение, вымолила и у тебя, достопочтенная, лживое свидетельство…

— Не бери этого на себя! — живо возразила Элиссар. — Я знала, что и почему делаю! Так было нужно, чтобы поддержать дух борьбы!

— О, достопочтенная, можно ли к великой даже цели идти через ложь? — тихо, снова опустив глаза, прошептала, почти простонала жрица. — Это мы, люди, все так взвешиваем и оцениваем! А может, есть лишь одно деление: добро и зло? Может, богиня явила бы свою милость как раз тогда, если бы ты предала меня смерти, которая стала бы искуплением за те деяния? Я боюсь! Ох, я боюсь, Элиссар! Ведь столько было упущено возможностей. Может, это и есть доказательство немилости богов?

Элиссар живо возразила. Если и были возможности победить, то они как раз и были лучшим доказательством милости богов. А если были, то еще будут! Вождь все время говорит, что лишь ждет…

Холодное молчание жрицы заставило Элиссар умолкнуть. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце, забившееся от внезапного ужаса. Так, значит, и Лабиту, столь ревностная и преданная с самого начала, услышав о планах Гасдрубала, отвечает на это красноречивым молчанием? Что же тогда должны говорить другие?

Она заставила себя успокоиться и через мгновение заговорила, даже более безразлично, чем хотела:

— Я все еще не понимаю, для чего тебе нужны эти люди и бревна?

Лабиту, неведомо почему, вдруг поклонилась, почти смиренно. Верно, мысленно она давала какие-то обеты, какие-то высшие обещания своей богине, ибо одновременно почти иератическим жестом подняла правую ладонь и молча поцеловала ее. А так воздают глубокое, полное благоговения и любви почтение бессмертным богам.

Она ответила через мгновение с простотой, в которой было величие:

— Я хочу приказать, чтобы эти люди крепко и тщательно подперли утес. А потом — чтобы они подкопали его, подсекли снизу. А леса должны быть устроены так, чтобы была одна главная точка. Чтобы один человек мог обрушить все. И когда рухнут опоры, пусть рухнет весь склон горы. На храм. Пусть под горой обломков и земли исчезнет святилище и изваяние Покровительницы Города! Пусть таким образом оно избежит поругания со стороны завоевателей!

— Человек, который будет обрушивать опоры, погибнет! — тихо прошептала Элиссар.

Жрица ответила все так же спокойно:

— Что значит жизнь одного человека, если речь идет о служении богине? А бывает и смерть, которая есть искупление.

Элиссар с минуту молча смотрела на свою гостью. Наконец она кивнула и с серьезностью произнесла:

— Я попрошу мужа, чтобы он дал тебе, святейшая, столько людей, сколько ты пожелаешь. Чтобы дал тебе лучших плотников. Чтобы дал тебе дерево.

— Благодарю, баалат, — с простотой ответила Лабиту, вставая.

Встала и Элиссар, но вдруг положила руку на плечо жрицы и мягко прошептала:

— Я никогда не жалела о своей… лжи. А теперь я уверена, что поступила правильно.

— Благодарю, баалат! — еще раз ответила Лабиту, но на этот раз с искренней благодарностью в голосе. Когда она подняла веки, в ее глазах блеснули огромная радость и облегчение.

Кериза протерла глаза. Она даже не чувствовала сонливости, лишь странная, болезненная пустота в затылке не отпускала ее. А над глазами — жгучая, упрямо нарастающая боль. И веки тяжелые, медленно опускаются, а поднять их требует такого огромного усилия…

Болит плечо, ушибленное вчера осколком камня, отлетевшего от зубцов стены, что разлетались, как тростник, от снарядов римского онагра.

Под его прикрытием римляне подкатили этот огромный таран. От рва давно не осталось и следа, таран подошел к самой стене.

Ночь была довольно светлой, хотя луна уже скрылась за далекими холмами. Кериза, высунувшись из бойницы, видела прямо под собой темный, продолговатый силуэт — огромный передвижной сарай, защищавший таран.

Специально прочно построенный, покрытый сплошным панцирем из соединенных боками трофейных щитов, он не поддавался ни камням, метаемым со стен, ни горящей смоле или маслу.