Чтение онлайн

Раз и другой, жестом благочестивых, когда они поминали чтимое божество, она поцеловала собственную правую ладонь. Она уже не поднимала глаз на статую, даже зажмурилась, лишь горячо шептала:

— Не карай, Баалат. Ты понимаешь, ты знаешь. Ты — богиня любви, ты не станешь мстить. Я… я ведь из-за любви. Из-за любви, что сильнее страха даже пред тобой, о, Астарта, Милитта, Тирата, Анаитис! Но ты милосердна и справедлива, Баалат, тысячей имен взываемая, вечно милостивая. А если… если ты должна карать, то карай меня. Только меня, не этот город, что чтит тебя через луну, звезду Хабар и воду. Который чтит тебя жертвой девственности наших дев. Который чтит тебя покорностью женщин в священную ночь и искренними дарами круглый год. Да будешь ты прославлена в веках, ты, что еси и будеши. Ты, что…

Она осеклась, чувствуя, что простая, доверчивая молитва невольно переходит в слова ритуала, повторяемые так часто. Внезапно Лабиту вскинула голову и почти с вызовом воскликнула:

— Ты уже караешь! Ты безжалостна! Ты знаешь, Баалат! Во мне пылает кровь, однажды неосторожно пробужденная! Мукой стали для меня одинокие ночи, и мукой — самые сладостные воспоминания! Мукой стало ожидание, и мукой — встреча с ним! О, ты ужасна, возлюбленная Баалат! Кровь бунтует при виде любого мужчины! Я уже не знаю, что такое покой, что такое дарующий отдых сон! Ты сделала врагом мне мое тело, мою молодость, мою красоту! Ты знаешь, Баалат! Но если так нужно, сжигай меня и терзай воспоминаниями, но не отнимай трезвого рассудка у моих мыслей и деяний! Ибо они нужны этому городу, который хочет защитить твои святилища! О, Танит бессмертная, пусть мой грех падет лишь на меня! Не на город! Ты не обманута и не осквернена, ибо что я значу пред тобой! Прими, о, прими милостиво жертву и яви милость твоему городу!

Она бросила янтарь в огонь и зажмурилась. Спустя мгновение знакомый, резкий, но все же приятный запах начал одолевать благоухание курений.

Лабиту взглянула вверх. Дым уже не окутывал голову изваяния, лицо богини было ясным, и глаза смотрели милостиво, хотя она и не меняла освещения.

— Танит бессмертная милостиво приняла жертву. Электрон расплавился и сгорел ровно, — услышала она голос за спиной и поспешно обернулась, чувствуя одновременно удушающий страх.

Жрец Биготон стоял в смиренной позе у ближайшей колонны, благоговейно склонив голову.

Он вошел бесшумно. Это нетрудно. Но когда он вошел? Что он слышал из ее заклинаний и молитв? Наверное, ничего лишнего, ибо он говорит спокойно, положенным в храме полуголосом:

— Прости, пречистая, что осмеливаюсь прервать твои моления, но достопочтенный Абсасом прислал вольноотпущенника. Просит на сегодняшний вечер шесть гедешот, которые на пиру, что он устраивает, исполнят угодные богине танцы, а затем останутся для гостей.

— Абсасом? — Лабиту с трудом заставила себя сохранить спокойствие. — Абсасом осмеливается устраивать большой пир?

— Так и есть, пречистая. Но он приглашает на него всех, ну, хм… новых. Всех, кто близок к вождю.

— Хочет расположить их к себе.

— Несомненно, пречистая.

— Хорошо. Пусть наши гедешотим идут. Абсасом должен принести щедрую жертву для храма.

Жрец поклонился, но не уходил.

— Достопочтенная Элиссар вопрошает, какой день будет наиболее подходящим для принесения богине молебной жертвы.

— Если она хочет просить о чем-то для себя, то лишь завтра, — без раздумий ответила Лабиту. — Если же речь о городе, то Танит бессмертная милостиво выслушает мольбы в любой день.

— Так и отвечу, пречистая и святейшая. Еще одно. Когда прикажешь передать сокровищницу и утварь в казну города?

— Сегодня же! — порывисто бросила Лабиту. — Нельзя медлить! Мы должны подавать пример всегда и везде!

— Да будет так, пречистая. На что переложить священный Абаддир?

— Вместо резного подноса возьмешь простой солдатский щит, перевернешь его. Пусть священный камень благословит оружие, — решила Лабиту, и жрец поклонился еще ниже.

«И все-таки какая мудрая женщина. О, об этом заговорят в народе. Возрастет и пыл, и почтение к войску и оружию. Жрецы Молоха позеленеют от зависти, что не они додумались до такого».

Он уже бесшумно пятился, когда Лабиту остановила его. Она спросила тихо, не глядя:

— Ты знаешь… кого пригласил на пир Абсасом?

— Знаю, пречистая. Бывшего геронта Астарима, Клейтомаха, Баалханно, а из новых — Астарикоса, что строит машины, Кадмоса, что собирает пехоту, Эоноса, что строит корабли, а также тех, кто уже отличился доблестью в первых боях: Магарбала и Гидденема из бывших клинабаров.

— Можешь идти, — отвернувшись, бросила жрица.

Когда Биготон исчез во мраке, Лабиту еще с мгновение стояла, глядя прямо в лицо изваяния. Но это был лишь машинальный жест, ибо мысли ее были далеки от страхов и религиозного экстаза. Наконец она задула светильники, кроме двух вечно горящих, и быстрым, решительным шагом прошла в свой небольшой дворец.

— Пусть сейчас же придет гедешот Херса, — приказала она, и иеродула, что как раз зажигала светильники, замерла в изумлении.

— Сюда, пречистая? Гедешот сюда?

— Я сказала, спеши, — твердо ответила Лабиту.

И так же твердо говорила она с пришедшей, очень смущенной девушкой. Это был случай совершенно из ряда вон выходящий — чтобы верховная жрица призывала к себе презираемую гедешот-блудницу, состоявшую на службе при храме.

Лабиту разглядывала девушку пристально и не слишком дружелюбно. Высокая, стройная, видно, что следит за собой. Некрасивая, хотя глаза у нее большие и хорошо посажены.

— Разденься! — резко приказала она, и Херса, хоть и покраснела, без колебаний и сопротивления исполнила повеление.

Лабиту долго, молча смотрела на нее. Она чувствовала холодную, удушающую ярость и отнимающую рассудок ревность. У этой блудницы соблазнительное, созданное для мужской услады тело. Оно ни в чем не уступает ее собственному, телу Лабиту. А она на несколько, может, даже на десять лет моложе. Гидденем же, как все воины, как все мужчины, ценит лишь прелести юного тела, не замечая ничего иного — даже ума.

Она глубоко дышала, желая унять волнение. И заговорила лишь тогда, когда была уверена, что голос ее прозвучит как обычно, сдержанно.

— Одевайся. Ты уже умеешь танцевать?

— Умею, пречистая. Я усердно учусь.

— Я не об обрядовых танцах. А об обычных, даже разнузданных, какие танцуют на пирах?

— Умею, — тихо прошептала Херса. Этим танцам ее еще научила Атия, не жалея кнута.

— Хорошо. Слушай меня внимательно. Вы вшестером пойдете на пир к одному из знатных купцов. Вы должны танцевать, петь, а потом развлекать гостей. На этом пиру будет один из военачальников… Гидденем. Рослый, красивый мужчина. Ты должна узнать, может, у местных рабынь, который из них он. Запомни: Гидденем. И ты должна так постараться, чтобы… чтобы в эту ночь ты стала любовницей Гидденема.

«Проклятая слабость! Все-таки голос срывается и дрожит при этом имени. Но эта дрянь, эта негодница… и эта счастливейшая из женщин — не может понять причину. Лишь благодаря этому она еще может жить. О, богиня! Может жить и стать его любовницей! О, Астарта, как же тяжко ты караешь, какие муки ты посылаешь!»

Она все же овладела собой и снова говорила спокойно и сурово, глядя Херсе в глаза.

— Как ты это сделаешь — твое дело, но так должно быть. И постарайся быть для него… ну, ты понимаешь. Ты должна разговорить его. Он, к тому же, будет пьян. Говорят, мужчины в минуты наслаждения легко и охотно говорят. Понимаешь? Если ты хоть словом обмолвишься о нашем разговоре, тебя ждет смерть. Если забудешь хоть одно слово, хоть один жест из того, что скажет или сделает Гидденем, — то… то вернешься к Атии. Понимаешь?