Город в конце времён
Шрифт:
Со своей стороны, гостьи Эллен разглядывали его с цивилизованной прохладцей: слишком молоденький, подозрительно хорошенький, с загадочной, чуть пугающей перчинкой, приглашенный в недра их феминистской твердыни нарочно — это понятно, — но почему?
Джек внутренне простонал, засим отвесил церемонный поклон.
— Сударыни, благодарю за восхитительный ужин. Не смею более докучать вам своим присутствием.
Он попытался было улизнуть на кухню, но Эллен твердо придержала его за локоть.
Дамы обратили лица к хозяйке, ища указаний. Эллен притворно-застенчиво сложила руки на груди.
— Джек мой друг, — сказала она.
— Какого сорта друг? — спросила та, что постарше.
— И что значит «работает на улице»? — подхватила ее рыжеволосая соседка, отличавшаяся довольно приятными округлостями. — И что это за слово: «баскер»?
— От старофранцузского busquer, то есть рыскать, как, например, рыщет носом судно, пытаясь найти правильный курс, — процедила старшая. Для нее Джек был колючей песчинкой, крохотной занозой, источником мелкого раздражения.
Эллен снисходительным, учительским жестом показала Джеку: мол, объяснитесь. На один жаркий миг он решил, что она ему ни капельки не нравится.
— Я бродячий актер, — пробормотал он. — Показываю фокусы. Жонглирую.
— Зарабатываете? — вскинула брови рыжая.
— С девяти до трех. Как в банке.
Они не ответили встречной улыбкой — хотя у рыжей дрогнули уголки губ. И что у него общего с Эллен? — словно хотела она сказать. Такой худой!
Старшая обвела стол глазами, широко распахнутыми за толстыми стеклами очков.
— Для нас можете выкинуть какой-нибудь трюк?
Джек немедленно встал в первую балетную позицию, склонил голову, будто в молитве. Вскинул руки — пальцы щепотью, — как если бы собрался играть на кастаньетах, и замер. Дамы ждали. Напряжение росло.
(Вероятная) лесбиянка скрипнула стулом и кашлянула.
Джек поднял лицо и встретил взгляд Эллен.
— Я не выкидываю трюки, — спокойно сказал он. — Я просто приглашаю мир на танец.
— Вот и покажите, как вы это делаете, — нахмурилась та.
Женское трио озиралось окрест, раздувая ноздри будто львицы, почуявшие кровь. Ему не понравилось такое внимание. Терпение Джека лопнуло.
— А я уже показал, — буркнул он. — Еще раз спасибо, но у меня все. Это и есть мой трюк.
На десятую долю секунды — вообще времени не прошло — обеденная зала накрылась глухой тишиной, словно в уши вбили навощенные затычки. Дрогнули хрустальные подвески на люстре. Спирали всех шести лампочек пшик-нули и погасли.
— Это что еще за… — начала было рыжеволосая, но Джек просто вздернул бровь и показал подбородком: «Вон там». Женщина оглянулась на окно. Немедленно, на узкой улочке перед домом Эллен, лоб в лоб приложились две машины.
Тряхнуло стены.
Все три женщины подпрыгнули на месте и завизжали.
— Что это за грохот? — выпучила глаза рыжая.
Эллен бросилась в прихожую. На миг дамы забыли про Джека. Он рванулся сквозь кухонную дверь, на ходу подхватил клетку — крысята аж присели — и скользнул на крыльцо.
Налегая на педали, он мчал по задней аллее и чувствовал, как сводит лопатки знакомой судорогой. Эллен не следовало так поступать. Такая жестокость выходила за рамки милых шуточек: все равно что познакомить Венди с Питером Пэном, когда девочка напрочь утратила способность летать. Хуже того, он настолько далеко шагнул от своей линии положительных последствий, что уйдет несколько дней на обратный прыжок.
Кто знает, что может произойти за это время?
Катясь с горки, Джек ощущал себя совсем голым и беззащитным.
ГЛАВА 15
ПЕРВАЯ АВЕНЮ.
ОСТАНОВКА «ЮЖНЫЙ ПОРТ»
В тот вечер Джинни с Бидвеллом заказали себе что-то тайское — как выражался старик, «телефонное». Он редко готовил. Кухни в доме не было, если не считать плитки и чугунной печурки, на которой он держал чайник. В холодильнике хранили только белое вино, кошачьи консервы, да молоко для чая.
Бидвелл искусно владел палочками. Старик рассказывал о годах, проведенных в Китае в поисках неких буддистских текстов, когда он попутно скрывался от японских солдат в ходе какой-то там войны. Девушка слушала вполуха.
Из основного помещения склада донесся грохот, за ним последовал целый каскад глухих звуков — судя по всему, обрушились коробки. Джинни ткнула палочками в ту сторону:
— Кошки?
— Минимус единственный, кто обращает внимание на книги.
— Если не считать меня, — поправила Джинни, затем добавила: — Похоже, они бродят, где хотят.
— Все мои великолепные сминфеи находятся здесь, — подчеркнул Бидвелл. — Как и я сам. Им вполне достаточно склада.
— Сминфеи?
Бидвелл подтолкнул к ней словарь классической мифологии:
— Гомер. [3] Рекомендую ознакомиться.
Бидвелл вычищал объедки из доставочных коробок и с бумажных тарелок. Джинни решилась спросить:
— А почему вы разрешаете кошкам — Минимусу — опрокидывать коробки? Так ведь и книги недолго попортить.
3
Сминфеи, «Мышиный бог» — один из эпитетов Аполлона. В этой ипостаси считался охранителем хлебных злаков от грызунов. Бидвелл ссылается на «Илиаду» (Песнь первая, стих 39 в пер. Н. И. Гнедича).
— Нет, книги он не портит, — ответил Бидвелл. — Кое-какие кошки чувствительны к паукам между строк.
Он задвинул вьюшку в дымоходе, желая загасить огонь.
— Как прикажете понимать? — бросила Джинни в спину Бидвеллу, но тот лишь улыбнулся через плечо и скрылся в спальных апартаментах, вдали от библиотеки и теплой печки.
Тем вечером Джинни на своем столе нашла тоненькую бурую книжицу, рассказавшую ей странную историю.
В конце восьмого века на острове Иона в западной части Гебридского архипелага, неподалеку от шотландского побережья, существовал монастырь, оберегавший множество великих античных рукописей от волн невоздержанной истории, захлестывавших Европу и Британию.
Местные монахи переписывали и иллюстрировали манускрипты, готовя их к тому дню, когда классика вновь станет расходиться по другим аббатствам, замкам и городам — и по университетам, о которых начинали мечтать даже в ту пору, о центрах книжного знания и просвещения, что изольют свет мудрости прошлого на мир, похороненный во мраке.
За каменными стенами были устроены переписные залы, тускло освещенные свечами и редкими масляными светильниками, где послушников обучали искусству точной репродукции древних рукописей, привозимых монахами и собирателями со всего мира.
Затем был изобретен переплет, заменивший собой ветхие свитки, тем более что переплетенные тома гораздо проще читать и носить с собой, не говоря уже об их долговечности.
Считалось, что эта переписная мастерская была наиболее точной и квалифицированной в Европе, а сами послушники — по мере овладения опытом — превозносились на все лады. Заслуженная гордость переросла в гордыню, которая, как гласит легенда, приняла форму некоего паука, начавшего сильно досаждать монахам одной зимой — в жуткий холод, из-за чего перья и кисти приходилось держать в перчатках и варежках. Свечи едва успевали подогревать загустевшую тушь в чернильницах, а педантичные монашеские штрихи застывали ледяной коркой, еще не успев просохнуть. (И действительно, вплоть до сегодняшнего дня в некоторых рукописях встречаются буквицы, отливающие своеобразным блеском — на современном языке их назвали бы обезвоженными сублимированием.) На отопление аббатства топлива не хватало: ни дров, ни хвороста, ни сушеных морских водорослей, ни привозимого с Большой земли угля, ни навоза от скота островитян…
Несмотря на холод, упомянутый паук — если верить словам переписчиков, доложивших об этом аббату, — сначала проявился в виде непоседливого пятна в уголках утомленных бдением глаз: своего рода клякса, которая скакала по листам на тоненьких чернильных лапках. В копии начали просачиваться ошибки — видения сильно отвлекали монахов. Причем никакие обмахивания страниц веником или молитвы не помогали выправить ситуацию.
Вскоре паук обнаглел и стал упорно цепляться за пергамент, угрожающе вскидывая передние лапки и разевая жвалы, если его пытались смахнуть прочь или, пуще того, прибить полновесным мешочком с песком, который в ту эпоху заменял промокательную бумагу. Иногда паучишка исчезал, но тут же выскакивал на другой странице или на пюпитре соседнего переписчика.
Неделями сие привидение — или естественно-природное докучливое существо: никто не знал, как его лучше именовать, — преследовало и изводило монахов. Некоторые утверждали, что он представляет собой языческий дух, насланный ради искушения, дабы увеличить число ошибок в нашем грешном мире. Другие же, заядлые скептики, никак не желали верить, что столь крошечное создание способно выжить в лютом холоде без дьявольской подмоги, причем вплоть до весны о пламени геенны монахи думали с несколько большим воодушевлением, чем следовало бы.
Все так и продолжаюсь, пока вереск не сменил пожухлую листву на новую, а на кустарниках и деревьях проклюнулись зеленые и красные почки. Стоял конец февраля, и суровая островная зима окончательно изнемогла дождями и бурями, уступив место восхитительным ранним денькам золотого солнца. Монахи решили сделать перерыв в тяжком труде и отправились на белые пляжи собирать водоросли, которыми удобряли огороды. Благоухающий ветерок плясал в стенах аббатства, потихоньку вымывая холод из простуженной каменной кладки и промозглой земли. С каждым днем все выше поднималась зеленая травка, а с новым приплодом возобновилась выделка пергамента из телячьих и ягнячьих шкур.
Зимние творения вынесли проветриваться во двор, где на свежем воздухе заплесневелая кожа просыхала, а сам аббат лично осматривал результаты. В ярком свете монастырского садика его слабые, но книголюбивые глаза сторожко отзывались на описки, кляксы и прочие недочеты, которые делали копии неприемлемыми для заказчиков — как нынешних, так и ожидаемых, — ибо немало книг хранилось в каменной башне монастырской библиотеки в ожидании грядущего спроса со стороны возрождающегося мира.
Несть удивленья, что именно аббат первым обнаружил рукопись (кстати, единственную из всего выпущенного той зимой числа), на полях которой корявыми буквами была нацарапана несанкционированная и дурацкая поэма:
Промежду строк, Бежит жучок. По восемь глаз и лап. Он буквы поедает И тушью запивает, Покамест, в смерче праха, Не народится красный глаз Из ужаса и страха. Сей волчий глаз, Он виден Трем, Тем, кто сберег жука. Пятерка сгнила, но опять Обтянет плоть слова.Аббат приказал пемзой соскоблить сию мерзость, но не прошло и часа, как чернила с нахальным упрямством вновь выступили на полях преступной страницы. Старший переписчик вырвал ее, вынес за пределы монастырской ограды и там, на мусорной куче, сжег проклятый пергамент под аккомпанемент молитв об изгнании дьявола — засим рассеял нечестивый пепел по костям и требухе.
Увы, ни паук, ни поэма не погибли. Кто-то стал писать эти вирши, с небольшими, впрочем, вариациями, на обрывках пергамента, дровяных щепках и даже горшечных черепках, да еще в невесть каком количестве, после чего принялся запихивать их в щели между камнями и так далее. Стишки находили в старых домах и строениях по всему острову вплоть до нашествия викингов. Но и до вторжения манускрипты с острова Иона потеряли к себе доверие, а посему переписывание было решено упразднить, а все копии либо сжечь, либо упрятать под замок, ибо никто не мог дать гарантии, что не были попорчены все без исключения книги, начиная со стародавних времен, коль скоро умы даже самых умелых чтецов не претендовали на совершенство и способность помнить такую массу страниц.
Аббатство закрыли, а наиболее ценные и красивые книги вывезли в другие места.
Никто не знал, какой смысл несла в себе поэма, хотя на протяжении многих лет ученые мужи утверждали, что паука с его ошибками можно было бы устранить навсегда, если бы только удалось проникнуть в паучью тайну. Что за троица упоминалась в тексте? При чем тут прах, страх и ужас? И что за апокалипсис заставит пять трупов восстать из могил? (Потому что в ряде версий поэмы последние строчки напрямую говорили о воскрешении пяти мертвецов).
И откуда взялось все это беспокойство, почему поползли перешептывания и россказни, почему люди столь рьяно взялись исповедоваться и замаливать грехи? В конце концов, речь шла о восьминогом насекомом, пусть ретивом, но все же крошечном; никого оно не покусало и никоим образом не обидело в ходе своих путешествий по скопированным словам. Да и сами манускрипты вряд ли дошли со времен античности без изменений, коль скоро их переписывало такое множество рук на протяжении стольких столетий, на разных языках и в разных странах; даже в сарацинских землях, где ошибки явно должны считаться правилом.
Некоторые — несомненно, еретики — все же настаивали, что паук был служкой Господним и просто-напросто вносил своими лапками нужные исправления, основываясь на воспоминаниях об ошибках, которые встречались ему ранее.
Впрочем, совершенно ясно, что Бог никогда бы не поручил такое ответственное задание столь отвратительной твари.
Сурово нахмурившись, Джинни захлопнула книгу. Хватит, ее терпение лопнуло. Всему есть предел. Ей уже вот по сюда и Бидвелл, и его ребусы.
Превозмогая страх, она отпустила стопорные болты, сдвинула стальные брусья и, поднатужась, оттянула дверь в грузовой ангар. Предвечерний воздух обдал прохладой, сыростью и слабым запахом автомобильных выхлопов. После шести в этом районе появлялось совсем немного машин. Дождь закончился несколькими часами ранее, так что сейчас небо, еще яркое в лучах заката, было чистым и прозрачно-синим.