Чтение онлайн

Народ стеной стоял вдоль дороги, по которой теперь двигалось, колыхаясь, длинное шествие. Это были дети, мальчики и девочки. Их маленькие тела пружинили, как будто путь их проходил по висячему мосту, по которому они ступали, едва касаясь его ногами. Они шли по четверо в ряду, многие крепко держались за руки, точно это придавало им уверенности, иные шагали сами по себе.

На головах у детей были веночки из цветов; некоторые держали перед собой букетики, зажав их в кулачках, у других букетики приколоты были к волосам. Впереди шагали самые маленькие, кажется, еще только начавшие ходить, за ними следовали дети постарше и, наконец, самые старшие, лет по двенадцати-тринадцати. Девочки одеты были в светлые, большей частью белые платьица, мальчики — в прогулочные костюмчики или матроски. У одних были на спинах школьные ранцы, другие крепко сжимали в руках какую-нибудь игрушку: куклу, кораблик или обруч.

По всем признакам это была не какая-то процессия, как поначалу могло представляться. Шествие напоминало скорее экскурсию; оно наводило на мысль об отверженных, об изгнанниках, которые отправлялись, казалось, в чужие края. Глаза у детей блестели, и солнце, по-видимому, не мешало им, ибо они глядели вверх не мигая. Рты у них были раскрыты, как если бы они пели, хотя не слышалось ни единого звука. Временами это вызывало иллюзию не столько пения, сколько немого крика. У многих брови были приподняты кверху и кожа на лбу чуть морщинилась продольными складками, что придавало их лицам выражение недетской задумчивости, страдальческого недоумения. Правда, иные как будто улыбались, хотя улыбка не озаряла их лиц и выглядела скорее умильно-слащавой. Над головами детей висела дрожащая, переливающаяся зелеными и синими тонами пелена. Присмотревшись получше, Роберт увидел, что это были мухи, которые тучами роились в воздухе, сопровождая детей на всем их пути; они вились вокруг их фигурок, садились на руки, на лица, назойливо тужили перед глазами. В воздухе стояло монотонное ядовитое гудение. Какой-то сердобольный мужчина в переднем ряду поймал одну муху в ладонь, взял, осторожно разжав пальцы, за крылышки и с наслаждением оторвал ей по одной все лапки, после чего раздавил ногой.

Шествие между тем достигло Старых Ворот и свернуло под арку; решетка, как Роберт еще с утра заметил, была отворена. Дети ни малейшего внимания не обращали на взрослых, которые не сводили с них глаз. Они спокойно и твердо шли своей дорогой, и ни один ни разу не оглянулся, хотя из толпы часто окликали того или другого ласкательными именами. Нередко какая-нибудь из женщин напряженно устремляла взгляд к тому или иному ребенку, при виде его в ней как будто оживало воспоминание о чем-то близком, дорогом. Тут и Роберт невольно подумал о своих детях, он даже высматривал их, Беттину и Эриха, среди проходившей детворы, как будто и те тоже могли там идти. Их, конечно, не было, но ему казалось, что он узнавал их и в том и в другом — во всяком из детских ликов, настолько сходство не определившихся еще черт преобладало над частными различиями.

Внезапно он понял, отчего этот город казался таким безрадостно-пустым: нигде на улицах, площадях и в катакомбах не видно было детворы, не слышалось шума невинных детских игр, звуков беззаботных и звонких ребяческих голосов. Здесь не было детей; это напоминало, насколько он представлял себе, атмосферу санаториев и лечебных курортов, где, заботясь о покое больных, жаждущих исцеления, гонят детей из близлежащих парков и скверов. Про себя Роберт всегда думал, что крик детей может выдерживать только тот, кто сам его порождает; их несмолкаемый шум и гомон на улицах, их разноголосый галдеж, неудержимый истошный плач так часто бывал нестерпим и мешал ему в часы уединенных занятий. Но здесь эти дети не плакали, а мирно, спокойно и уверенно шли своей дорогой. Точно в колдовском шествии, проходили они, заполняя всю улицу, и чего бы, кажется, он не дал теперь, чтобы только не видеть их такими смирными; как хотел он, чтобы улица огласилась их веселыми криками, чтобы их радостно звеневшие голоса проникали сюда, под своды Архива. Но уже одно это шествие и возможность видеть его придавало физиономии этого города без детей хотя бы на какое-то время новое, особенное выражение. Теперь он понимал, почему жители с таким волнением ожидали детей и такими благоговейными взглядами провожали. Ведь и эти дети шли, казалось, откуда-то из другой страны и только проходили через город.

Ни один из жителей не последовал за ними. Сзади шли только служители, которые несли открытые паланкины. В них лежали совсем крошечные, грудные, дети, спеленутые и с сосками во рту. Их можно было бы принять за восковых кукол, если бы они не дергали своими крохотными пучками и время от времени не выпрастывали из пеленок ножки. Городские служители, которые с безучастными лицами несли эту легкую ношу, были в таких же кожаных фартуках и кепках с козырьками, как и те мужчины, что убирали мусор на улицах города. Дрожь пробежала по телу Роберта. Из толпы зрителей раздавались умильные возгласы: "Ах, какая маленькая крошка с голубой ленточкой!", "Какой же он опрятненький, вы только поглядите!", "Какая она нежная, вон та, с розовым бантиком в волосах!". При этом женщины, старые и молодые, слегка покачивались из стороны в сторону, вытянув перед собой обнаженные руки. Каждая как будто убаюкивала ребенка, пока проносили паланкины. Но вот последний исчез из виду. Тут и туча мух рассеялась.

В то время когда городской служитель, замыкавший шествие, равнодушно затворил за собой решетку, в комнату вошел ассистент, тот, который говорил, что чувства должны разрушаться, чтобы высвобождались их основные элементы, — то есть старый Перкинг. Он подошел к стоявшему у окна Роберту.

— Почти через день, — сказал он осторожно, — жители вот таким образом провожают толпу детей, проходящих через город. Хотя зрелище это повторяется часто, оно не утрачивает своей притягательной силы для массы. Поскольку население добровольно принимает участие в этом маленьком параде, то оно, естественно, засчитывается как час упражнений. Для многих это приятное и волнующее событие.

— Но можно узнать, — сказал Роберт, — куда они направляются?

— Они приходят, они идут, — возразил Перкинг. — В северо-западном направлении от города простираются обширные поля.

— Мне уже говорили об этом в Префектуре, — сказал Роберт.

— Это совершенно естественно, — заметил ассистент, — дети проходят через город, не задерживаясь в нем. Их жизнь еще не отмечена печатью собственной судьбы.

Роберт кивнул.

— Можно было бы подумать о рае, — сказал он, — о невинности знания. Но, — помолчав, продолжал он, — эта ядовитая туча мух, эта гадость!

— Наверху мухи, а внизу крысы! — сказал Перкинг. — Это остатки животной жизни, для которой даже река не преграда.

Как будто спохватившись, что он слишком много сказал или предложил, старый ассистент оборвал разговор и поспешно удалился.

Улица снова обрела свой обычный вид. Толпа разошлась, лишь немногие зрители еще стояли там или тут и переминались с ноги на ногу, прежде чем тронуться с места. Роберт отошел от окна с намерением обратиться снова к своим бумагам, но вдруг замер на месте, словно его что-то кольнуло в сердце. Он выждал с минуту, потом бросился вон из комнаты, едва удостоив кивком почтенных ассистентов, сидевших в соседнем помещении. Впрочем, те настолько погружены были в свою работу, что, кажется, даже не обратили внимание на его поспешность. На бегу схватив в гардеробе шляпу и перчатки, Роберт вылетел из вестибюля, и не успела еще дверь захлопнуться за ним, как он уже стоял на улице. Не спеша ему навстречу шла Анна.

Анна была в таком же легком костюме, что и накануне утром. Только сегодня она надела на голову светлую соломенную шляпку с цветной лентой, концы которой весело трепетали. Увидев Роберта, она приостановилась. На лице ее играла чуть заметная насмешливая улыбка, которая должна была скрывать ее смущение.

— Ты! — воскликнул он, шагнув к ней, и взял за руку.

— Конечно! — сказала она. — Вот и ты теперь здесь, Роб!

Она высвободила свою руку из его руки и плотнее натянула рукав жакета на запястье.

— Ты, верно, рассердилась на меня, — поспешно заговорил Роберт, чтобы облегчить свою совесть, — за то, что я вчера утром не сразу узнал тебя.

— Вчера утром? — переспросила Анна и опустила глаза.

— Ну да, ты же знаешь, — сказал он. — Я только что приехал с вокзала и стоял на площади, а ты как раз пришла за водой к фонтану, вместе с другими женщинами.

— Да, — подтвердила она, — мы всегда ходим туда рано утром. Так это было вчера? Я знаю только, что ты меня не узнал. — Она улыбнулась и посмотрела прямо ему в глаза.

— Тебя это обидело? — озабоченно спросил он.

— Нет-нет, — возразила она.

— Ты можешь понять, — продолжал он, — мне ведь все казалось новым и непривычным, поездка сюда, которая случилась совершенно неожиданно, утомительная дорога, долгий путь от вокзала к городу, одним словом, я был готов к чему угодно, но только не к тому, что ты будешь первой, кого я здесь встречу.

— Так оно, кажется, и было, — кивнула Анна.

— Правда, очень скоро у меня возникло ощущение, что женщина, которая привела меня в подвальные помещения, была ты. Потому я и окликнул тебя там, в коридоре, когда ты уже пошла, — но в полумраке я не был точно уверен.