Чтение онлайн

Все реже возникало у него искушение присоединиться к какой-нибудь группе, выходившей на той или иной станции. Сначала он, правда, думал, что прямиком направится к своему прежнему месту жительства. Но уже встреча с журналисткой, назвавшейся Беттиной, поколебала его в этом намерении. Вообще-то он и раньше думал, что оставляет город за рекой не для того, чтобы возвращаться к прежней жизни. Слишком глубоко он был втянут в это существование вне времени, чтобы находить удовольствие в мгновенном, временном. Это был не сон, который можно было разом стряхнуть с себя, не развлекательное путешествие, из которого возвращаются домой, назад, в бюргерское общество.

Мог ли он появиться перед Элизабет и сказать: "Вот я и вернулся!" Могла ли она постигнуть непостижимое! Тут были бы обязательно слезы, а то и немые упреки, ревность, затаенное страдание. Беттина теперь, возможно, служит в какой-нибудь конторе. Эрих, наверное, занялся сельским хозяйством. Я не вернулся, Элизабет, меня здесь вовсе нет, я получил только отсрочку у Сибиллы, дополнительное время, я не знаю, в чем состоит задача, я больше не ваш, старый дом не мой.

Лучше было оставаться исчезнувшим, пропавшим без вести, как прежде. Так было правильнее. Промежуточное царство не отпускало его. Обустроиться в этом вагоне, все время ехать, все время быть в дороге — это больше теперь для него подходило. Невозможно было продолжать жизнь от той точки, на которой он когда-то остановил ее, и делать вид, будто ничего за это время не случилось. Где-то осесть, укорениться, на прежнем ли месте, на новом — это было не для него. Хорошо, что бывали остановки, не только ночью, когда вообще движение останавливалось, но и днем, когда вагон отводился на запасный путь и проходили часы, а то и день-другой, пока его не прицепляли к новому составу; так он имел время предаться размышлениям, побродить, побыть наедине с природой в разные сезоны года и знать, что дорога не кончается, что еще предстоит путь, дальше и дальше.

Роберт ехал по своей стране. Новый день — новый отрезок пути, новая местность, новая земля. Равнина, болота, степь, горы и долы, реки и озера, поросшие лесами округлые вершины холмов. Он ехал. Снова и снова огромные кладбища с покосившимися крестами, вырубленные леса, развалины, кучи щебня и битого кирпича. Покореженные фабричные корпуса, жалкие бараки, переполненные квартиры. Среди завалов кучки людей, сидящих на корточках и тупо смотрящих перед собой. Руины, ничейная земля. Серые толпы бесприютных, армии нищих, которых гнали от дома к дому. Бродяги, мародеры, разбойники.

Порой ему казалось, что земля кругом больна, что жизнь напоминает разоренные опустелые корпуса бесконечного госпиталя, в которых никто уже не может найти свою койку.

Обрубки стволов в человеческий рост, как брошенные костыли, чахлая трава, серые лишайники на голых суках. Заросли осин и берез, насквозь пронизанные лучами солнца.

Деревеньки проплывали мимо вагона, подобно оазисам посреди всеобщего запустения и разорения. Согнутые спины стариков, возделывающих поля. Ребятишки провожали взглядами поезд, изредка кто-нибудь махал вслед рукой. Процессии с молебнами о пропавших без вести, голодные походы безработных. Большие города, очаги разрушения, оставались в стороне. Остановки делались обычно на открытой местности, вблизи небольших населенных пунктов или в предместьях старых городов.

Пыль лета уже легла на кроны деревьев. Вода в прудах подернулась ряской, и по ночам дул теплый ветер. Колосились поля. Гомон птиц будил его по утрам. Он не мог наслушаться их свиста и щебетания, не мог насладиться голосами живой природы, стрекотанием и жужжанием, шелестом деревьев, плеском воды в озерах и речках, шумом дождя, звоном капели.

Время от времени отдельные вагоны отцепляли, оставляли стоять на разъездах по нескольку дней кряду, потом присоединяли к новому составу. Уже давно считалось, что товарный вагон, в котором обретался Роберт, как бы принадлежал ему, и он никем больше не занимался. Мало-помалу он приспособил его для жилья, поставил там стол и умывальник, постелил несколько циновок взамен прежней соломенной подстилки. Деревянный ящик приспособил для хранения посуды и запаса пищи. Нашлась железная печка с плитой, дымоходом служила изогнутая труба, которая через отдушину в крыше выводилась наружу. Уголь он доставал на паровозе. Даже одеяло он сумел раздобыть. Гамак весело покачивался в углу. Больше он ни в чем не нуждался. Это было великолепное путешествие через жизнь, не обремененную имуществом.

Обслуживающий персонал поезда скоро узнал о нем, таинственном пассажире, который, как говорили, ехал из далекой страны, лежавшей на краю света, из Индии, может быть, из Китая. Власти не чинили ему никаких препятствий, позволяя жить в товарном вагоне. У него не требовали ни объяснений, ни документов. В высших инстанциях как будто даже одобряли, что вот есть такой-то, который не претендует на законное утверждение, на иммиграцию, на свидетельство о гражданстве, не просит постоянного жилья, не притязает на городскую квартиру. Его считали неким чудаком, дервишем, странником, современным путешествующим святым. О странном этом явлении скоро заговорили в народе, сложилась даже своего рода легенда о Роберте-Странствующем, как прозвали его. Люди рассказывали друг другу то и это — к примеру, что он-де имеет волшебную книгу, которая будто бы написана таинственными чернилами, невидимыми для постороннего глаза, что он терпеливо выслушивает всякого, но делает это иначе, чем обычные духовники, дружелюбнее и с большим пониманием. Говорили также о том, что он знает средство от страха перед смертью.

Слух о нем прошел по многим землям, и стали стекаться к нему люди из окрестностей, когда поезд останавливался вечером или его жилой вагон отводился на несколько дней на запасный путь. В иных местностях, в Швабии например, его специально ожидали. Люди шли из деревень со своими заботами, нуждами, сомнениями. Они хотели знать, как устроена жизнь в чужих краях — справедливо или нет, с бедами или радостями, с надежным ли будущим или неопределенным. Являлись и просто любопытные. Роберт-Странствующий, мягко, ненавязчиво разъяснял. Говорил он немного. Подбрасывал ту или иную мысль, которую вызывали в памяти Перкинг или Мастер Магус; самонадеянные оставляли его слова без внимания, чуткие слушали, принимая как пищу. Он умел легко повернуть от частного к общему, от сиюминутного к вечному. Поскольку он отклонял все приглашения, то стекавшиеся к его вагону люди оказывали ему всяческие знаки внимания. Помогали ему довольствием, снабжали бельем, табаком, а иногда каким-нибудь напитком, что было редкостью в нынешние времена.

И так повелось, что вокруг него, где бы он ни делал остановку со своим вагоном, собиралась кучка людей. Он садился в открытых дверях на полу, свесив ноги, слушающие же располагались напротив него, на пригорке возле железнодорожного полотна. Если неподалеку оказывалось озеро, то он прогуливался вместе с ними по берегу в камышах или по лесной поляне.

В самом вагоне, который со временем перестали прицеплять к пассажирским составам, а прицепляли чаще к товарным, компания каждый раз новых людей собиралась только во время дождя или в холодные дни. Часто Роберт ограничивался тем, что зачитывал вслух отдельные сцены или эпизоды из своей книги, воздействуя на слушаюших самим содержанием образов и картин. Иной раз люди молча расходились после чтения, иной раз сообща обсуждали события, о которых он читал. Самым волнующим было то, что слушающие, чем больше они узнавали о царстве умерших и мертвых, все больше проникались доверием к собственной жизни.

Уже осенью первого года его путешествия по стране, когда он очутился на морском побережье, глубокая синева неба все чаще будила в нем воспоминание о мире мертвых. Зиму он почти всю провел в одиночестве. Под нависшими серыми облаками он думал нередко, что едет к Сибилле. Он вел с ней разговор. "Ты еще смотришь за туманами, матушка Забота?" — кричал он, глядя вдаль, на снежную равнину. "Посылай мне свои мысли", — просил он. В падающих снежных хлопьях ему чудился ответный голос. "Если бы на свете не было смерти, — слышал он тягучий речитатив Анны, — то жизнь бы прекратилась". Мороз трещал. "Я еду", — сказал он про себя. С шумом вспорхнула стая ворон.

Весной, когда колесивший по стране Роберт-Странствующий приближался к красной земле Вестфалии, вокруг него снова стали собираться люди, с каждой остановкой их круг ширился. Приходили старики, хотевшие послушать о "преддверии смерти", как иногда называли его рассказы, но чаще шли молодые люди, обычно в вечерние часы. Учителя, устроители профсоюзов, мелкие служащие, студенты, колонисты, техники, химики, машиностроители, учащиеся обоего пола. Неизгладимое впечатление оставлял у слушающих каждый раз образ парящих в бесконечном пространстве весов, чьи чаши со светом и мраком, находившиеся в непрерывном движении, измеряли поступки и помыслы людей.

Часто ему задавали вопрос: в чем он видит смысл жизни после всех испытаний? Он мог бы ответить так: смысл в превращении, в ежечасном превращении, ежедневном, в годичных кругах, в ритме столетий, эпох, веков. Но, помня о великом молчальнике, Великом Доне, он оставлял без ответа этот вопрос и предоставлял каждому внести своей судьбой вклад в целое, под которым он понимал космический порядок вещей. Превращение было законом. Превращение из одного состояния в другое: твердого в жидкое, жидкого в твердое, радости в боль и боли в радость, камня в пыль и пыли в камень, материи в дух и духа в материю, смерть превращалась в жизнь и жизнь в смерть.