Чтение онлайн

В тот день народ так ничего и не решил. Да только с тех пор деревня начала неспешно на три лагеря разбиваться. Некоторые за Серегой Рябым потянулись. Он с братьями своими да сватьями на краю деревни стали форт строить. Валили тайгу почем зря, остановить-то теперь некому было. Видя, как частокол быстро поднимается, многие к нему в ополчение запросились. Рябой никого не гнал, но свой норов показал быстро. Вновь принятые моментально попадали на тяжелые работы, тогда как сам Серега все чаще вместе со своими родственничками бездельем маялись. Некоторые пытались сопротивляться такому положению дел, да только обламывали их братья Рябые быстро. Иерархия в форте воцарилась прямо-таки военная и дисциплина такая же.

На другом краю деревни тоже образовался бастион. Митька Буржуй укрепил и так неслабые стены и тоже начал зазывать народ к себе под крыло. Народ по старой памяти, помня все обиды, что от Митьки претерпели, сильно к нему не шел. Да Буржуй сильно по этому поводу и не грустил. Тем более население его усадьбы беженцы из соседних деревень – Марьевки и Погореловки – пополнили изрядно. Народ оттуда бежать начал, поскольку мертвяки деревеньки все чаще навещать стали. А наша деревня самая дальняя по этому тракту от райцентра была. У нас тварей еще никто в глаза и не видел. Беженцы, лишенные крова, быстро прибивались то к одному, то к другому лагерю. Приоритетов у людей, покинувших родной кров, особенно не было. Что Серега Рябой, что Митька Буржуй, какая разница. Заборы у обоих высокие. И порядки у обоих строгие. Непонятно, где меньшее зло – у браконьеров или у урок бывших. Нрав что у тех, что у этих крут.

Немногие, убоявшись такого зазаборного спасения, пытались селиться в деревни. Кто пустые дома занимал, кто к людям на постой просился. Родственники-то в нашей деревне почти у каждого из пришлых были.

Рассказывали беженцы эти, правда, страшные истории о бродящих посреди деревни мертвых. Многих, о ком говорили, даже я знал. Страшно становилось от этих рассказов. Но не по-настоящему страшно, а как от фильма или от детских пугалок. Не верил я в эти россказни по-настоящему.

Третьим же лагерем была сама деревня. Много народу осталось жить в своих домах, не решившись бросить нажитое хозяйство и скотину. Среди них, естественно, и мы с матерью и Дашенькой остались. В фортификации в основном мужиков брали, пусть даже и семейных, одинокие женщины с детьми там не приветствовались. Кому лишний рот нужен? Да и такой, что и пользы не приносит. Дед Павло и бабушка Поля по той же причине в деревне остались. Мы их даже к себе взяли, а дом их сдали внаем беженцам за мешок картошки и пару куриц.

Так мы и прожили всю осень. Без происшествий, но в постоянной тревоге.

Первый же день зимы стал для нашей маленькой сборной семьи катастрофой. Ночью кто-то пробрался в наш двор и, сбив замок на сарае, полностью вынес все припасы и пяток кур, которые были нашим самым большим богатством. К тому времени воровство в деревне стало уже нормой. Но для нас этот случай был как гром среди ясного неба. Мы не могли поверить, что стали жертвами и лишились практически всего в одночасье. Я до сих пор помню, как в то утро взрослые стояли посреди двора, взирая на результаты ночного разора, и чуть не плакали от обиды и беспомощности. И Дашенька, моя умничка, стояла рядом с ними, и на лице ее были написаны такие же чувства, что у остальных. Теперь я понимаю, что это было первое событие в целой цепочке, приведшей меня к тому, чем я являюсь теперь.

А на следующий день во всей своей красе и беспощадности пришла зима. Ранняя да холодная. Лютый ветер выл за окном без передышки. Снега за пару дней намело по самые подоконники. О том, чтобы выйти на улицу дальше двора, не могло быть и речи. И даже во двор выходили лишь только для того, чтобы принести охапку дров. Было это ужасно, и особенно потому, что не успели мы с дедом Павло с заимки запасенные за лето припасы принести. Давно уже собирались, да деду все нездоровилось, а меня одного в тайгу мать пускать не хотела.

Прошла всего неделя, а недостаток продуктов уже почувствовался. Матушка моя таяла на глазах. Пустую похлебку, которую она варила неизвестно из чего, она старалась полностью отдавать нам с Дашенькой. Я по молодости своей и лопоухости сначала и не замечал этого, а когда заметил, поздно уже было. Неожиданно матушка слегла. Я с бабой Полей хлопотал вокруг нее днями и ночами, Дашенька, та вообще не отходила от матушкиной кровати. Гладила ее по голове как маленькую, словно это не она была дочерью, и при этом совсем не плакала. От ее печальных, все понимающих глаз мне становилось жутко.

В углу около печки хрипло кашлял дед Павло. Старик сильно переживал, что из-за его немочи мы все лишились еды, но поделать ничего не мог. Те жалкие крохи, которыми мы питались, не могли вернуть его организм в нормальное состояние. Силы оставляли деда с каждым днем. Дни для меня превратились в нескончаемый кошмар. Еда закончилась полностью. Мать и дед Павло перестали вставать с постелей полностью, а бабушка Полина и Дашенька стали похожи на привидения, настолько они исхудали. Не знаю, на кого в то время был похож я, но наверняка выглядел не лучше остальных. Видимо, настолько отвратительно, что Васька Соленый, поймавший со своими дружками, когда я обходил соседние дворы в бесплодной попытке выклянчить что-нибудь съестное, не стал меня трогать, а только брезгливо толкнул в снег и поспешил убраться прочь. Лицо его, поначалу озарившееся радостью от предвкушения веселой экзекуции, при этом выражало легкую оторопь. Еды мне так никто и не дал. А наутро наш дом посетила костлявая старуха смерть. Безносая унесла сразу две жизни. Дед Павло и матушка умерли почти одновременно.

Сил плакать не было ни у кого. Я с ужасом вспоминаю, как вышел в темноту холодного зимнего утра с лопатой и киркой на плечах и направился на деревенский погост копать могилы. А в сарае, в том самом, что не смог уберечь наши скудные припасы, на холодном земляном полу оставались лежать два обезглавленных моей рукой тела. Тела самых родных и любимых для меня людей. Руки мои дрожали от воспоминания того, что я только что сделал. И от взглядов двух других дорогих мне людей, смотрящих мне вслед. Дашенька и баба Поля знали, что пришлось мне сделать. И приняли это беспрекословно. Видимо, они тоже не хотели увидеть, как мама и дед превратятся в умрунов.

Ветер в то морозное утро стих. Зима, бесновавшаяся до этого в течение двух десятков дней, казалось, опомнилась и сама испугалась тех бед, которые она натворила. А может, ее шокировал я. Не помню, как я дошел до кладбища. Скинув с себя заношенную фуфайку, я принялся за работу. Земля под толщей снега оказалась не сильно померзшей, но большого облегчения мне это не принесло. Поверьте мне, для четырнадцатилетнего паренька выкопать две могилы – труд практически непосильный. Но я справился. Сменяя в руках поочередно кайло и лопату, я работал как заведенный. Комья земли вылетали из ямы, пачкая белоснежный снег.

Остановился я только один раз, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Воткнув в землю лопату, я обернулся. За моей спиной, сидя в расписанных краской резных санях, запряженных парой вороных коней, кутались в длинные шубы Митька Буржуй со своей женой. Я встретился взглядом с Виолеттой, и, наверное, в первый раз не отвел глаза первый. Настолько в тот момент мне было плохо, и такая тоска, наверное, изливалась из меня, что проклятая ведьма предпочла спрятаться за широким плечом мужа, поглубже натянув на себя меховой воротник. Митька выглядел растерянным, он неуклюже кивнул мне и, стараясь поскорее закончить неприятную встречу, хлестнул поводьями лошадей. Сани скрылись в вихре снежной пыли. Я, сплюнув через плечо, вновь взялся за лопату.

Хоронили мы их уже почти на закате. День, хоть и выдался ясным и безветренным, был до безобразия короток. Темнеть стало уже часа в четыре после полудня.

Люди пугливо смотрели на нас из темных окон и в щели заборов. Никто не осмелился выйти на улицу или предложить нам помощь. Большинство из них чувствовало себя соучастниками убийства – понимали, что, отказав мне в помощи, стали причиной гибели. Мне было не до них и не до их дурацких переживаний. Сгибаясь под тяжестью старых саней, перегруженных весом двух тел, я шел, по колено утопая в снегу. Бабушка Полина вместе с Дашенькой пытались помогать мне, толкая сани сзади, но толку от них было мало. Старушка, измученная голодом, и похожая на привидение девочка не могли сильно облегчить мою участь. И опять, как было уже утром, какая-то часть пути не оставила в моей памяти никакого следа. Помню только, что к кладбищу мы подошли уже в полной темноте.