Чтение онлайн

— А почему он сегодня пришел без пива, а ушел пешком?

— Дело в том, что он болел за свою команду и принципиально ставил против советской. А советская команда все время выигрывала. В результате этот болельщик так проигрался, что, как видно, у него уже не было на метро.

3. Автограф

Устроители зимних олимпийских игр в Инсбруке постарались предоставить спортсменам и гостям максимальные удобства. Нс сумели они обеспечить только зимнюю погоду. А без нее, согласитесь сами, какая же «белая» олимпиада?

Может быть, именно поэтому так много народу было всегда на олимпийском «Эйс-стадионе». Все таки здесь лед! Конечно, искусственный, это все понимали, но ведь на каждом втором болельщике был костюм из искусственной шерсти, а что касается искусственных челюстей, то можно с уверенностью сказать, что они лязгали во рту у каждого третьего. И ведь никто нс тыкал в них пальцами: мол, какие миленькие искусственные челюсти! Почему же люди должны портить себе настроение оттого, что лед искусственный, тем паче что от пего веет прохладой, как от самого натурального.

В перерыве между периодами хоккейного матча толпы, как всегда, ринулись к стойкам с прохладительными и горячительными напитками. Здесь болельщики, как и на трибунах, делились на две команды. Одних прохлаждал пятидесятиградусный бренди, других согревала ледяная кока-кола. Коротковолосые дамы в брюках и длинноволосые юноши в полупальто, напоминавших юбки, беспорядочно обсуждали перспективы игры. Чего греха таить, господам хотелось, чтобы выиграли «господа», но они просто боялись признаться друг другу, что выиграют «товарищи». В это время в фойе произошло что-то, видимо, чрезвычайно важное, ибо представители обоих полов с внешними признаками антиподов мгновенно насторожились, словно услышав боевой клич: «Пиль!»

А произошло между тем весьма рядовое событие: какой-то крепыш записал свой телефон на билете и протянул его сухопарому джентльмену.

— О'кей! — сказал тот и исчез в толпе.

В тот же миг десятки рук протянули крепышу по билету. Владельцы билетов и рук требовали:

— Автограф!

Крепыш попытался было объяснить суть ошибки, но кольцо угрожающе сомкнулось. Тогда он стал надписывать билеты. Это был роковой шаг. Количество желающих получить автограф оказалось выше пропускной способности крепыша. Кольцо ширилось и уплотнялось, крепыш начал задыхаться.

Между тем от стойки к стойке поползли самые достоверные сведения:

— Кого это там окружили?

— Неужели вы не видите? Это советские конькобежцы Белоусова и Протопопов.

— Интересно, как это один толстый старый господин может оказаться двумя молодыми советскими фигуристами?

— Советские все могут…

— Милочка, пойдемте туда! Там раздает автографы американский актер Эдди Фишер.

— Как вы сказали? Гришин? О! Чего же мы сидим!

Наконец молва долетела до сухопарого джентльмена. Ему тоже захотелось получить автограф советской знаменитости, и он стал протискиваться сквозь толпу, энергично действуя локтями и зонтом.

— Белоусова и Протопопов! — доносилось до него. — Фишер! Гришин! Шах иранский! Королева голландская! Братья Майоровы!

Пробившись к центру круга, сухопарый джентльмен увидел прижатого к столбу крепыша.

— Ганс, это ты! — разочарованно воскликнул сухопарый.

— О! Хорошо, что ты пришел! — вздохнул крепыш и крикнул из последних сил: — Господа, раздачу автографов продолжит мой старший брат, а мне пора!

— Это старший брат Майоров! — взвизгнула истерическая девица и кинулась к сухопарому.

Толпа последовала за ней. В ту же секунду в кольце оказался сухопарый джентльмен. Он пытался объяснить ошибку, но от страха лишился красноречия.

Крепыш сбежал.

Положение сухопарого становилось угрожающим. Он не мог противопоставить натиску толпы пружинящие элементы жировых прослоек. На его счастье, пронзительный сигнал возвестил о начале следующего периода. Все кинулись на трибуны, смотреть, как забивают шайбы в ворота противника братья Майоровы — настоящие.

Сухопарый, тяжело дыша, стоял, прижавшись спиной к столбу. Казалось, он не может от него отклеиться. Мне стало его жалко. Видимо, в сутолоке он не успел надписать ни одного билета.

— Автограф, — сказал я и протянул ему билет.

Он с удовольствием расписался и направился к трибунам. Хромая, но с сознанием исполненного долга. Я его понял. По крайней мере не зря человека помяли…

4. Мальчик и горе

Белградский стадион гудел, визжал, стонал, причитал, улюлюкал, внезапно затихал и разражался громом, по сравнению с которым самые лучшие достижения Зевса представлялись жалкими потугами дилетанта.

Чемпионат Европы по легкой атлетике приближался к концу. С каждым часом страсти накалялись, и их уже нельзя было охладить стаканом лимонада со льдом.

Прыгуны в высоту отчаянно боролись с земным притяжением.

Бегуны продирались к заветной ленточке, расталкивая друг друга локтями, как пассажиры в троллейбусе при неожиданном появлении контролера.

Судьи, восседавшие на стремянке, как куры на насесте, делали вид, что они понимают в спорте больше других.

Болельщики дули пиво прямо из бутылок, отрываясь лишь для того, чтобы проверить силу голосовых связок или поссориться с соседом.

Корреспонденты из всех стран безразлично стучали на пишущих машинках и диктовали в телефонные трубки отчеты, настолько однотипные, что если бы телефонистки случайно перепутали провода, в заморских и заокеанских редакциях никто бы этою не заметил.

Радиокомментаторы, законсервированные в стеклянных банках, дергались и извивались, как эпилептики, огрызаясь на коллег, которым удавалось кричать громче.

Спортивные знатоки жевали резинки с таким усердием, как если бы участвовали в соревнованиях на скоростное жевание.

И никого ничто не удивляло, как не удивляет умалишенных происходящее в сумасшедшем доме.

Только маленький мальчик, бог знает как пробравшийся на корреспондентскую трибуну, удивлялся Ему никогда не приходилось видеть, чтобы взрослые люди вели себя, как малыши в яслях.

Мальчик смирно сидел на скамье, зажатый между пышущим жаром толстяком и широкоплечим верзилой. Толстяк ухитрялся одновременно пить пиво, орать в телефонную трубку, жевать резинку, ссориться с соседями и делать вит, что он понимает в спорте больше других. Верзила беспрерывно ерзал на месте и, не отрывая взгляда от происходящего на поле, что-то быстро записывал в толстый гроссбух. Иногда он по-щенячьи скулил, как видно, от очень острых переживаний.