Чтение онлайн

26 июля 1917

Воринка. Конфликт с Земским, председателем земельного комитета.

27 июля 1917

Вчера родились два жеребенка. Натали отвлеклась от фортепьяно и проводит много времени в конюшне. Она учится ухаживать за малышами. Умерла после затяжной пневмонии тетя Козетты.

28 июля 1917

Воринка. Галич. Первое заседание союза землевладельцев. Восемьдесят человек. Все прошло прекрасно. Расследование дела об убийстве ланей не движется с места. Натали подозревает этого парня, Алексея, и его дружков. Но доказательств никаких.

1 августа 1917

Байгора. Дождь льет всю ночь и весь день. Повсюду грязь по колено. Мы не выходили из дому. Читали, немного музицировали. Натали становится превосходной пианисткой; рядом с ней я чувствую себя дилетантом. Я люблю манеру ее игры, ее силу и врожденное чувство ритма.

3 августа 1917

От дождя развезло все дороги. Приводить их в порядок некому. Тем не менее мы с Натали поехали завтракать к Козетте и Николаю. Они никак не могут решить, где похоронить тетю: опасаются нападений крестьян. Возмущенное послание от Миши в ответ на мое письмо, в котором я сообщил ему о рождении двух жеребят. Он не может простить, что с ним не посоветовались, выбирая имена: он ведь в семье главный специалист по лошадям. Придется напомнить ему, что это и наши жеребята, а не только его.

4 августа 1917

Уступив настойчивым просьбам Натали, я пошел с ней по грибы. После недавних дождей их видимо-невидимо. Мы долго ходили, выискивая грибные места в мокрых рощах, не встретили ни души и наслаждались дивным лесным покоем. При виде каждого боровика у Натали даже ноздри раздувались от удовольствия. Мы набрали четыре корзины. В усадьбе все спокойно.

5 августа 1917

Весь день в Галиче. Союз землевладельцев. Во второй половине дня — комитет по мобилизации.

6 августа 1917

Весь день с новым управляющим осматривали коров, телят, быков и лошадей. Созрело просо, начали молотьбу, открываем закрома.

10 августа 1917

Байгора. Пасмурно, моросит. Мама пишет мне из Петрограда, уговаривает оставить поместье и уехать на несколько месяцев к Ксении и ее родным в Ялту. Мой верный дворецкий вот уже несколько дней заводит со мной разговор на ту же тему. Он очень тревожится за меня и Натали. По его мнению, обстановка стремительно накаляется и уже не в моих силах что-либо сделать. Он боится за нашу жизнь. В ответ я говорю ему чистую правду: лично я полностью разделяю его опасения и тоже считаю, что было бы разумно и даже на благо всем уехать к маме в Петроград, но как предводитель дворянства и председатель комитета по мобилизации я обязан оставаться здесь до конца войны. Уехать, хотя бы на пару месяцев, было бы равносильно дезертирству. Однако нужно что-то придумать, чтобы удалить отсюда Натали. Рассчитываю, что в этом мне поможет мама, хотя я сильно смягчаю краски, когда пишу ей о том, что творится здесь. В постскриптуме мама сообщает, что Екатерина беременна на восьмом месяце. У меня сердце кровью обливается, когда я думаю, как счастлив был бы Игорь. Я сказал об этом Натали, она, оказывается, уже знала. О Екатерине она отозвалась очень нелицеприятно.

11 августа 1917

Пасмурно, весь день дождь. После чая мы с Натали прошлись по парку в непромокаемых плащах. Повсюду новые акты вандализма. Крестьянки воровали фрукты в саду. Мне не удалось их прогнать. Солдаты, призванные поддерживать порядок в Байгоре, похоже, бессильны что-либо сделать.

12 августа 1917

Рано утром мы услышали, как в соседней деревне бьют в набат. Затем тысячная толпа ворвалась в поместье: они явились по мою душу. Поручик Жержев уговаривал меня скрыться, однако я вышел к ним во двор. Агрессивность и сумятица. От меня требовали ответа: зачем я дал приказ солдатам стрелять в них той ночью, когда взорвался склад со спиртом. Пока я втолковывал им, что это было нелепое недоразумение, они припомнили старые счеты с моим отцом, а потом и обиды времен крепостного права. Договориться совершенно невозможно. Битых три часа я простоял с ними — и без толку. В конце концов они разбрелись, угрожая, что придут снова, числом поболе и с оружием. Солдаты, которым приказано нас охранять, были бессильны, теперь же они до смерти напуганы! Новая попытка отравить мои луга. Жаль сносить мост, но я буду вынужден пойти на это, чтобы крестьяне не могли им пользоваться. Тогда, чтобы пакостить мне, им придется проходить мимо дома.

13 августа 1917

Байгора. Пасмурно. Прошли ливневые дожди. Сильный ветер с юга. Почти не выходили, много читали и музицировали. Натали хочет, чтобы мы разучили Седьмую сонату Бетховена. Я обещал выкроить время и приступить к репетициям. Хорошо бы нам успеть подготовиться, чтобы исполнить ее дуэтом на Новый год.

(Крупный, четкий и ровный почерк Адички сменяется другим, мелким и неразборчивым; такой называют «как курица лапой». Это почерк Наталии. С некоторым трудом можно прочесть: «На этом заканчиваются записи, сделанные рукой Адички в «Книге судеб».)

Толпа тысячи в полторы человек собралась перед господским домом. В эти же минуты у заднего крыльца Адичка заклинал Наталию немедленно ехать к Козетте и Николаю Ловским. Кучер по собственному почину уже запряг коляску, чтобы отвезти барыню. Паша, дворецкий и горничные уговаривали ее поспешить. А солдаты — их было человек десять, это они подняли всех на ноги час назад — все повторяли: «Бегите отсюда, бегите!» Они больше всех поддались панике. «Вы здесь для того, чтобы охранять нас, и у вас есть оружие. Выполняйте свой долг, ведите себя как мужчины, — холодно бросил им Адичка. И обратился к Наталии, которая отказывалась садиться в коляску: — We are wasting time. Please, go, it will be much easier for me» [1] .

Английская речь немедленно возымела действие: каковы бы ни были чувства Наталии, она обязана повиноваться мужу. Последний взгляд, очень долгий, жалкая, вымученная улыбка — и она села в коляску.

Но было уже поздно.

Часть толпы обогнула дом, и, увидев господскую упряжку, крестьяне загородили дорогу. Кучер заколебался: с помощью кнута он еще мог расчистить себе путь. «Вези княгиню к Ловским!» — крикнул ему Адичка. Но Наталия решила иначе. Так же проворно, как забралась в коляску, она соскочила на землю. Улыбка ее была почти веселой. «Будем воевать вместе», — шепнула она и вложила руку в его ладонь. Было ли тому причиной ее мужество? А может, страх, который испытывали не только солдаты, но и Паша и дворецкий? Или паническое бегство горничных, скрывшихся в кухне? К Адичке вернулось присутствие духа, изменившее ему несколько мгновений назад, когда он думал только об одном: чтобы уехала Наталия. «Будем воевать вместе», — повторил он. Держась за руки, Адичка и Наталия шагнули к толпе; в эту минуту могло показаться, будто они вышли навстречу гостям.

Во всех окрестных деревнях били в набат.

Князь Белгородский, желая закрыть крестьянам, отравлявшим его луга, доступ в поместье через мост, соединявший его восточные границы с соседними деревнями, распорядился снести этот мост. Решение князя вызвало сильнейшее недовольство крестьян, которые на деревенской сходке постановили воспрепятствовать его исполнению и отправились к князю с требованием отмены решения. Поручик патрульной роты Жержев и Константин, уполномоченный продовольственного комитета, назначенные уездными властями для обеспечения безопасности князя, присутствовали на этой сходке. Они призывали крестьян не прибегать к насилию, но те остались при своем мнении. Толпа была враждебно настроена не только по отношению к князю, но и в равной мере к поручику Жержеву, которому ставили в вину служение интересам помещиков и старому режиму. Оказавшись лицом к лицу с разъяренной толпой, вооруженной вилами и кольями, Жержев и Константин вскочили в двуколку, чтобы скорее предупредить князя о грозящей ему опасности. Толпа гналась за ними по пятам; чтобы уйти от преследования, Жержеву и Константину пришлось бросить двуколку и добираться до Байгоры вплавь через реку. Жержев дважды стрелял в воздух, чтобы позвать на помощь охранявших поместье солдат. Константин первым добежал до дома и посоветовал князю немедленно уехать. Тот отказался, пребывая в уверенности, что сможет договориться с крестьянами. Когда толпа ворвалась в поместье, он вышел навстречу вместе с княгиней, которая тоже отказалась покинуть дом. В отличие от предыдущих инцидентов, на этот раз князю не дали возможности объясниться. Ему пеняли на то, что он хочет снести мост, что не отдал всю свою землю и оставил для своего скота лучшие пастбища. Старожилы припоминали ему также всевозможные злодеяния, якобы совершенные его отцом и дедом. Крестьянки набросились на княгиню, за то что она ради своего розария лишила их дороги. Княгиню их нападки не испугали, и тогда ей накинули на шею веревку. Крестьяне, однако, велели женщинам веревку снять, что те и сделали.

Поставленный в известность о тревожных событиях в Байгоре, уездный комиссар собрал на заседание представителей комиссариата, совета рабочих и солдатских депутатов, а также начальника уездной милиции. Было решено послать на помощь поручику Жержеву отряд из двенадцати человек.

Наталия и Адичка не смогли бы сказать, как долго они выдерживали натиск крестьян. Толпа была взбудоражена, их то подталкивали вплотную друг к другу, то оттесняли. Врозь они чувствовали себя уязвимее и немало усилий прилагали, чтобы не потерять друг друга из виду.

Когда шею Наталии вдруг захлестнула петля, она не испугалась — скорее удивилась. Ни на мгновение ей не пришло в голову, что крестьянки собираются ее повесить. Она вообще не понимала, за что они на нее так взъелись. «Подумаешь, розарий, ну и что такого!» — несколько раз повторила им Наталия. Она скользила надменным взглядом по окружавшим ее людям, даже не пытаясь скрыть своего презрения. Никого она не узнавала, ни одного лица. В какой-то момент она попыталась потолковать с женщинами. Из каких они деревень? Чьи матери, чьи жены? Кто из них работал прежде в Байгоре? В ответ раздавалась брань, и Наталия, искренне возмущенная подобным непочтением, предпочла замолчать. Столько презрения было в ее молчании, что недовольство женщин быстро переросло в лютую злобу.