Чтение онлайн

«Словно бурное море, колебалась земля. Горы обрушивались. Деревья падали, как колосья под серпом жнеца».

Торжественный тон этих строк обусловлен не столько тем, что сам автор взбудоражен одолевающими его небывалыми видениями, сколько желанием взбудоражить читателей. Причем взбудоражить вовсе не для того, чтобы поколебать их расхожие представления. Потому что: то, о чем здесь рассказывается, и сам способ, само как рассказывания только прикидываются чем-то экстраординарным. На самом деле эти события, ощущения, мнения целиком и полностью остаются в рамках допустимой в обществе нормы. Они только в языковом плане приукрашены и раздуты, чтобы читатель получил новые — но безвредные — возбуждающие средства. В целом можно сказать, что этот автор, злоупотребляющий несобственно-прямой речью, становится чревовещателем жадной до сенсаций, но нерешительной и инертной публики. По стилю, мировоззрению и кругу своих интересов он мало чем отличается от репортеров современной бульварной прессы: в центре внимания в том и другом случае оказываются захватывающие дух приключения интересных для публики персонажей, мужчин и женщин, готовых поставить на карту всё, лишь бы всё оставалось по-старому. Даже когда всплывают или гибнут целые континенты, эти персонажи не теряют уверенности в будущем, к которому упорно стремятся.

Картина похожей, тоже обусловленной техническими причинами природной катастрофы (обрушения лавовых потоков в исландские озера) в романе Дёблина показывает, что проза высокого напряжения, создаваемая этим автором, есть нечто противоположное прозе Доминика. Такая проза не повторяет, как шарманка, давно известный мотив. Но мчится вперед, увлекая беззащитного читателя за собой, — куда-то в чудовищное, пугающе-необозримое. Туда, где испытанные ориентиры и правила цивилизованной повседневности уже ничем не помогут:

«В земной коре разверзлась трещина. Огненное море устремилось по ней в Мюватн, чтобы его иссушить. Из разреза в Земле изливались огненные потоки: расплавленное каменное содержимое ее нутра, а сверх того — горящая плоть растерзанных вулканов. С ревом прокладывали себе эти потоки путь по нагорью. На юге еще стояли — качающиеся, озаренные пламенем — стены вулканов, расколотые и искалеченные. Они крошились осыпались падали в горячую всасывающую жижу. На юге один огненный поток добрался до подножья могучей горы Бла-фйоль. В черном Мюватне ворочался еще один: спустился до самого дна, полз по нему, но иссушить озеро не мог. Этот дракон хватал воду зубами, заглатывал. Она закипала у него на спине, испарялась. Он же метался по дну. Расшвыривал расчленял опалял огненным дыханием все, что преграждало ему путь. Кроваво-красным было его змеиное тело. Он прорвался-таки через все озеро на южный берег».

Дёблин — поскольку хочет, чтобы его поняли — тоже не может изображать небывалые события иначе как апеллируя к образам из мира наших переживаний. В данном случае (и во многих других) он предпочитает образы хищных зверей. Огненный поток с «кроваво-красным змеиным телом» рычит, сминает все на своем пути, ворочается с боку на бок, «хватает воду зубами» и «заглатывает» ее. Дёблиновские образы — в отличие от тех, с которыми мы сталкиваемся у Доминика — хоть и уменьшают масштаб происходящего (чего избежать невозможно), но, тем не менее, не умаляют его. Они ему соответствуют, причем сразу в нескольких смыслах. Во-первых, эти образы помогают нам ощутить природу, поскольку сами заимствованы у природы. Во-вторых, они позволяют почувствовать опасную непредсказуемость исландской авантюры. И, в-третьих, они отражают динамический характер происходящего — катастрофы действительно слишком мощной, чтобы мы могли воспринять ее непосредственно.

Если Доминик, настроенный реакционно, спешит — в стилистическом смысле — проскочить мимо некоторых трудных моментов, о которых он повествует, то Дёблин описывает такие моменты еще более обстоятельно. Он даже может себе позволить взвихрить свои словесные образы (и точно так же иногда поступает с разными частями речи, с частями предложений). У Дёблина перекрещиваются, перекрывают друг друга, переплетаются сравнения и метафоры, заимствованные из социологической, религиозной, психологической, технической, зоологической, минералогической сфер, — не искажая и не смазывая тех взаимосвязей, которые они должны продемонстрировать.

Ибо: тематика романа не только допускает подобные завихрения, но чуть ли не требует их.

В романе, как уже говорилось, разворачивается полная чудес и ужасов история о том, что человек творит с собой и с природой. И эта история у Дёблина представлена как не знающий ограничений процесс, который порой и в самом себе разрушает границы между массой и индивидом, человеком и животным, огнем и камнем, растением и машиной. Этот процесс не останавливается даже тогда, когда эгоистичное стремление к прогрессу, свойственное маленькой правящей элите, оборачивается губительным для природы и общества тотальным регрессом. Даже тогда, когда такое извращение исторического прогресса приводит к возрождению доисторических, предшествовавших появлению человека чудищ. Чудища — живые воплощения и распространители этой извращенной безудержности. Их отвратительно разрастающаяся плоть, их гибридные формы — возмездие за ошибки прогресса. Опустошая всё на своем пути, чудища невольно, но очень наглядно демонстрируют, как элементы хаоса в человеческом сообществе приводят к появлению хаотических элементов в целостной жизни природы и как природный хаос, нарастая, в свою очередь начинает способствовать нарастанию общественного хаоса. В книге по мере развития этого процесса все заметнее змеится, разбухает, расщепляется и сама речь, которая как бы выколдовывает его, делая зримым для нас:

«На западной окраине Гамбурга, у моря, чудовища опустошали целые районы города. Чрезвычайные меры, которые принимал сенат, не приносили пользы, а только усугубляли беду. Зажигательные снаряды, губительные лучи разрывали животных на части, но сами эти части еще какое-то время тащились вперед, разбрызгивая кровавую жижу (пока жизнь в них не прекращалась совсем); и, увлекая за собой других раненых существ, растаскивали их по улицам. Возникали отвратительные гибридные формы. Обгоревшие деревья, к верхушкам которых прилипли длинные космы волос, а над этими «султанами» дыбятся человечьи головы: мертвые жуткие лица размером с сарай, мужские и женские. Хвостовой плавник какого-нибудь морского чудища, случайно попав в пригород, собирал вокруг себя груды неодушевленных предметов: бороны телеги плуги доски. В эту перемещающуюся разбухающую курящуюся испарениями массу втягивались целые картофельные поля, бегущие собаки, люди. Она вырастала как на дрожжах, выше и выше; растекалась по пашням, расплавленной лавой катилась вперед, уничтожая все на своем пути. И повсюду из этой округлой, как тесто, массы торчали древесные стволы или отдельные листья величиной с сельский домик. Из этой темной, с просверками, субстанции торчали и человеческие руки-ноги, нередко — покрытые темной корой, с растопыренными, как у листьев, пальцами. Длинные гривы волос развевались над поверхностью тестообразного существа — дымящегося извивающегося слизня; волосы были свалявшимися, как войлок, с застрявшими в них потолочными балками и усиками растений. По впадинам и всхолмлениям этой катящейся массы еще передвигались повозки — запряженные лошадьми телеги, с которых соскакивали люди. Соскочившие с трудом отрывали ноги от вязкой жижи, но вскоре проваливались в нее, прилипали; лошади тоже останавливались, освободиться от упряжи они не могли; люди барахтались рядом. Лошади, обрызганные жижей, начинали расти — сперва только копыта, задние ноги; казалось, животные встают на дыбы, но на самом деле тела их растягивались. Исступленное ржание замолкало, вытаращенные глаза — налившиеся кровью шары — вваливались обратно в глазницы. Лошади сучили передними ногами. Были ли они уже деревьями? Питались ли теми листьями, кустиками, пучками травы, что торчали у них из пасти? Между лошадиными ребрами вдруг высовывался конец дышла».

Завораживающее, жуткое и отпугивающее видение! Хотя простодушным любителям научной фантастики приведенный отрывок наверняка понравится меньше, чем бледные, с коротким дыханием, быстро забывающиеся сцены катастроф у Доминика, он опровергает свойственный этому автору фатализм. В сценах Доминика подразумевается и подчеркивается, что всё должно происходить так, как происходило с незапамятных времен. Здесь же, наоборот, показывается, что может случиться, если всё и дальше будет происходить так, как происходило до сих пор. Дёблиновские персонажи, которым приходится иметь дело с горами, морями и гигантами, сами творят свою судьбу.

Остается еще один вопрос, касающийся научной фантастики: в самом ли деле роман Дёблина целиком и полностью соответствует этому второму способу прочтения, который он же и навязывает читателю? Да, соответствует, но с определенными оговорками. Тут мы сталкиваемся с тем же поразительным феноменом, что и в первом случае: роман одновременно выдает себя за гипер-сказку и отнимает основания для отнесения его к этому жанру. Тот, кто готов, читая, вобрать в себя больше, чем может дать обычная книжка о приключениях в технизированном будущем, для того этот роман может стать научной фантастикой какого-то иного, более высокого уровня. Ибо упомянутая избыточность не делает приключения в будущем, о которых рассказывает Дёблин, менее увлекательными, а наоборот, сообщает им дополнительную опасную притягательность. И может превратить даже сам процесс чтения — если, конечно, читатель решится на такое — в отчаянно-дерзкую авантюру. Читатель, как и действующие лица романа, окажется вовлеченным в ситуации, дающие экстремальный жизненный опыт, который он, читатель, нигде больше не приобретет: ни в своем внутреннем, ни в окружающем мире.

Эпическая пенетрация Дёблина

В чем же заключается эта избыточность? В эпической пенетрации романа. Технический термин «пенетрация» означает степень проникновения, просачивания, пронизывания насквозь. Дёблин в своем 500-страничном романе охватил несколько веков и континентов. И, тем не менее, он гораздо меньше, чем его предшественники, пользуется старинной привилегией эпика — «растекаться мыслию по древу». Конечно, и Дёблин — подобно Гомеру и Вергилию, Ариосто и Рабле, Сервантесу и Гриммельсгаузену — часто отклоняется в сторону, соблазнившись чарами незнакомых сфер жизни или живых существ, предметов, имен. Но он не перескакивает от сотого феномена к тысячному. А делает ставку на то, чтобы любой ценой выяснить, как устроен этот сотый феномен. В этом и выражается сила его эпической пенетрации.

Дёблин, вооруженный своей фантазией (прошедшей, между прочим, медицинскую, естественнонаучную и психиатрическую закалку), глубоко проникает в те предметы, с которыми сталкивается. Он их пронзает насквозь. Он выворачивает их внутреннее наружу, чтобы читатель прочувствовал и понял, что там внутри происходит: в морской приливной волне, в лавовом потоке, в растительной клетке, в системе обмена веществ, свойственной животному организму, в психосоматической внутренней жизни человека. Все без исключения предметы, насквозь-рассказанные Дёблином, имеют сходство с активированным углем: даже при минимальном внешнем объеме они обладают обширнейшей внутренней поверхностью. Там внутри могут происходить не менее захватывающие события, чем массовые бунты против ненавистных фабрик искусственного питания или неистовая любовная дуэль между консулом Мардуком и одержимой страстями Марион. Благодаря такому сквозному проникновению в материал место действия дёблиновского романа расширяется вовнутрь и вовне до необозримых пределов. Оно, действие, переносится — растягивая свою протяженность — не только с одного континента на другой, но и от одной элементарной частицы к другой элементарной частице. То, чего мы, кажется, не найдем ни в одном другом романе, осуществлено в «Горах морях и гигантах»: здесь буквально повсюду что-то происходит.