Чтение онлайн

Но постепенно росло чувство протеста: нет, я не сдамся, сделаю все, чтобы поправиться как можно быстрее, я буду играть, обязательно!..

На следующий день на протезном заводе мне изготовили специальное приспособление, позволяющее опираться на травмированную ногу. Я уехал на дачу, хотел побыть один.

А наша сборная пока что отправилась в Швецию на контрольный матч… Дни и часы тянулись мучительно долго. Время остановилось — оно замерло тогда, когда я упал в матче с «Металлистом».

Но через несколько дней меня разыскал Владимир Игоревич Малюта. Отдышавшись и протирая очки, он вдруг весело глянул на меня и сказал:

— Тебе просили передать привет.

— Кто?

— О, многие. Например, доктор Мышалов…

Савелий Евстеевич Мышалов, врач сборной страны, конечно, беспокоился о здоровье каждого из нас, и в этом не было ничего необычного.

Малюта помедлил немного, затем не выдержал и выпалил:

— Он просил передать, что тренеры рассчитывают на тебя, считают, что ты заслужил поездку в Испанию.

— Но ведь Левенец считает, что при таких переломах можно снять гипс не раньше, чем через 5-6 недель.

— Левенец считает, — остановил меня жестом Малюта, — что если все будет хорошо, то снимут гипс через 3 недели. Вот так!

Я растерялся — неужели правда, неужели для меня сверкнул луч надежды, неужели я попаду на чемпионат мира и буду играть…

Малюта все понял.

— Загадывать наперед не будем. Но и отчаиваться не следует. Видишь, о тебе помнят, рассчитывают на тебя.

Ровно через три недели с меня сняли гипс.

— Ну, — сиял Левенец, — бросай костыли!

Я бросил и… чуть не упал: разучился стоять, разучился ходить.

— Значит так, — приказал доктор, осмотрев ногу, — бассейн для разминки пальцев, ходьба босиком по траве, если сможешь — бег трусцой. Должен восстановиться! Верю. Надеюсь.

Вечером я позвонил в Москву Мышалову и все рассказал.

— Приезжай, — обрадовался он, — поскорее.

Моему энтузиазму не было предела. Конечно, нога еще болела при каждом шаге, я еще даже не прикасался к мячу и не пробовал бегать: боялся рисковать. Но я полагал, что самое страшное — позади.

Человек не может жить без надежды. Но как иной раз она обманывает наше сознание!

А пока я с Жанной и Адой Панкратьевной Лобановской — женой нашего тренера, сажусь в поезд и еду в Москву. Они как туристы тоже полетят в Испанию. В столице наши пути расходятся: отправляюсь на тренировочную базу в Новогорске. К ней подъезжаю на такси и те сто метров, которые мне предстоит преодолеть" самостоятельно до ворот, стараюсь идти так, чтобы даже намека не было, что я прихрамываю.

Первым меня увидел Саша Чивадзе — бросился навстречу, обнял, прижал к груди.

— Дорогой ты мой, как я рад, что ты уже здесь. Думаю, как же мы обойдемся без Лени — пропадем, а?

Собрались ребята. Рамаз Шенгелия смеется:

— Помнишь, как ты мне в Измире выдал мяч на голову и он влетел в ворота? Вот так мы и в Испании сделаем. Раз — и готово!

Бессонов, Блохин, Балтача расспрашивали о Киеве, словно год не были дома.

Команда готовилась к тренировке. Константин Иванович Бесков протянул руку, широко улыбнулся:

— Приветствую профессора передач, с приездом! Докладывай, как наши дела.

— Нормально.

Бесков рассмеялся.

— Толково. Все сразу стало ясно.

Пожимая мне руку, В. Лобановский сухо сказал:

— Все-таки хромаешь.

Заметил же! Я пожал плечами.

— Я уже бегаю.

На тренера это сообщение, видимо, не произвело впечатления.

— Ладно, посмотрим. Пока отдыхай.

На следующий день доктор Мышалов отвел меня в сторонку.

— Тебе придется пробежать пару кругов вокруг поля — как на экзамене. Очень прошу, не волнуйся, держись молодцом. Мне очень хочется, чтобы ты поехал с нами.

Я не сомневался в его искренности — он нам как отец. Получив приказание — побежал. Боль сразу дала о себе знать. Но я крепился изо всех сил. Когда остановился перед тренером, Бесков без слов подтянул штанину тренировочного костюма: больная нога заметно посинела. Лобановский отвернулся, ничего не сказал.

— Вечером обо всем поговорим, — вздохнул Константин Иванович.

Вроде бы ничего особенного не произошло, но мне стало не по себе.

Я стоял в холле жилого корпуса, у окна, и думал свои невеселые думы. Тут меня и нашел Мышалов. Его лицо было озабоченным. Он негромко сказал:

— Сам понимаешь… Трудно переубедить… Не хотят брать…

Кровь ударила мне в голову.

— Леонид, я еще поговорю… Побежишь еще раз…

— Нет! — отрезал я, пожалуй, чересчур резко.

— И все же…

— Нет!

Савелий Евсеевич отошел от меня, вышел на улицу. Мимо корпуса трусцой пробегал Блохин, и я увидел, как доктор остановил его. До меня долетели обрывки слов:

— Поговори ты… Может, тебя послушают… Надо убедить тренеров… Всего одна пробежка.

Олег пожал плечами.

— Тренеры сами знают, что делать…

Мне показалось, что сердце в груди остановилось. Что-то умерло во мне в эту минуту.

Вечером мне объявили решение: руководство команды очень огорчено, но считает, что лечение еще не закончено. Нужно вернуться в Киев и продолжать его. А спустя несколько дней…

Итак, я остаюсь дома, Жанна улетает. Собственно, она уже улетела. Ничего не подозревает. Будет встречать и… Что подумает?.. Для меня лично чемпионат мира уже закончился, я не увижу его. Злость сдавливала горло. Но я уже думал не о себе — о Жанне, о ее растерянности, когда она все узнает, о ее переживаниях…

В Киев я возвращался невеселый. И чем дальше поезд увозил меня от Москвы, тем тяжелее становилось на душе.

И тут, в эту бессонную ночь, я неожиданно для самого себя вдруг вспомнил о Жене Рудакове… Черт возьми, но он же восстановился!.. Почему же я скисаю, почему уже сдался, почему поддался панике!.. Если может один, обязательно сможет и другой!

Нет, я еще поборюсь!.. Нельзя столько лет жить мечтой, столько сделать для ее осуществления, пройти столько испытаний и отступить, спасовать перед обстоятельствами.