Чтение онлайн

Редьярд Киплинг, поэт, бывший певцом величия Британской империи, предчувствовал, что случится нечто подобное, и предупреждал об этом в своем стихотворении «Гимн отпуста» («Recessional»).

Европа, без сомнения, жила «Закону вопреки». И даже те, кто оказался среди победителей и не «развязал (дикие) языки» (если вынести за скобки некоторые ранние выступления Черчилля), на самом деле проиграли свою войну. Траектория движения Европы по геополитическому небосклону за время между 1913 и 1945 годами представляет собой самое крутое падение, которое только можно себе представить. Причем падение с головокружительной высоты почти безграничной власти над миром.

Интересно отметить, что Вторая мировая война в Европе очень быстро закончилась после смерти Гитлера. Немцы бились фанатично, пока фюрер был жив. После его самоубийства сопротивление прекратилось — где в течение дней, а где и часов [24] .

Гитлер создал исторический миф, согласно которому его личная воля слилась с волей германских героев далекого прошлого для возрождения Германии. В этом мифе произошло отождествление его воли со страной: его воля и есть Германия, Германия есть его воля. После смерти фюрера Германия исчезла — осталась только территория, где большинство говорит по-немецки. Нить, связывавшая страну с ее героическим прошлым, оборвалась, поэтому немецкий дух испарился как мираж. В этот момент германская нация как «произведение искусства» и как «прекрасная мечта» умерла.

Романтика Британской империи тоже почила в бозе. Идея о цивилизационной глобальной миссии Британии, несущей свет отсталым племенам и народам, ушла в небытие так же неотвратимо, как идея господства немецкой расы, хотя и менее стремительно. Закат Британской империи частично объясняется экономическими причинами — война разрушила хозяйственную жизнь империи. Но, с другой стороны, в сознании британцев поселилась мысль, что, несмотря на победу, их страна по большому счету оказалась проигравшей, потеряв свои довоенные позиции в мире. События, происходившие начиная с 1914 года, истощили не только экономику Британии, но и моральный дух нации. От уверенности британцев в том, что они с достоинством несут «тяжкое бремя белого человека», мало что осталось к 1945 году, как и от веры в мудрость своего правительства. Каким бы харизматичным ни был Черчилль, вскоре после окончания войны он проиграл выборы и был вынужден покинуть место национального лидера.

В XX веке США дважды высаживали свои войска в Европе, и в обоих случаях могущество Британии после этого существенно уменьшалось. В первый раз американцы не ступали на британскую землю. В следующий раз — во время Второй мировой — американская армия находилась на Британских островах в течение трех лет. Проблема с американцами для британского сознания заключалась в том, что те излучали «комплекс превосходства» здесь и сейчас. Американцы не только обладали силой, которую Британия утратила. Они излучали чванство, развязность и кураж от этого обладания, совершенно не осознавая, что их повседневное поведение другие воспринимают как чванство. Они были самими собой! Однако американцы пришли, чтобы спасти изолированную и блокированную Британию, поэтому, осознанно или бессознательно, они ожидали за это благодарности в том или ином виде. Британцы и были благодарны. Так проходит земное величие…

Французы же полностью вынесли все кровавые ужасы четырех лет Первой мировой войны. Поэтому даже если бы вклад США в победу в той войне носил бы более решающий характер, чем случилось в действительности, то Франция с полным основанием могла считать себя победительницей. В 1940 году Франция пала за шесть недель. Какой бы ни была правда, что бы мифы ни говорили о важности французского движения Сопротивления, как бы ни клеймили коллаборационистов, остается непреложным факт: французская армия была молниеносно разгромлена. Францию освободили не столько сами французы, сколько американцы при участии британцев, поляков и многих других. Конечно, был военный контингент «сражающейся Франции», было подполье Сопротивления, но все это выглядело песчинкой рядом со скалой американской армии, по сравнению с которой даже британские силы казались не очень значительными, не говоря уже о французах. Именно из американских рук французы получили обратно свой суверенитет. Французы гордились тем, что были наследниками Карла Мартелла, разбившего в свое время мусульман, и Наполеона, который хотя в конце концов и потерпел поражение, но проиграл с достоинством и честью. В Первой мировой Франция не снискала себе особенной славы, а во Второй — ее вообще ждало только бесславие. Французы прекрасно осознавали это, злились и внутри себя не могли смириться со своим новым историческим положением. Шарль де Голль выглядел надменным и неблагодарным, когда отказался обратиться по радио к французам в день высадки союзников в Нормандии с речью, написанной для него союзниками, и в рамках выступления Эйзенхауэра. Де Голль отчаянно пытался собрать остатки французской гордости и восстановить суверенитет страны после унижений военного разгрома, оккупации и освобождения (да-да, такое освобождение тоже было достаточно унизительным). Благодарность может быть весьма горькой пилюлей.

Большинство других стран Европы пребывали в шоке. Франкистская Испания все еще приходила в себя после гражданской войны, Италия — после опереточного величия режима Муссолини. Польша переживала трагедию за трагедией, потеряв суверенитет и территории, которые перешли к Советскому Союзу. Те, кто имел какое-то величие, его утратили. Те, кто рассчитывал получить величие, не получили ничего. Те, кто просто надеялся на спокойную и безопасную мирную жизнь, оказался ее лишен. Все мечты, реальные или несбыточные, были разбиты вдребезги.

Обычно окончание войны несло в себе надежду если не для всех, то, по крайней мере, для некоторых. В этот раз надежды, может, кто-то и питал. Но для подавляющего большинства конец той войны означал в большей степени не надежды, а осознание того, что было потеряно. Для очень многих европейцев жизнь свелась к балансированию между нищетой и отчаянной нищетой, угрожавшей самой жизни. Да и забудем об империях, суверенитетах, национализме — бог с ними! Главное — колоссальная цена, заплаченная человеческими жизнями, не укладывалась в головах. Целые семьи оказались уничтоженными, имена старинных родов — вычеркнуты из будущего. Конечно, в первую очередь я имею в виду евреев, но ведь сколько немцев были живьем сожжены в огне ковровых бомбардировок, сколько русских семей «зачистили» во время эсэсовских облав на евреев и партизан? Сколько детей остались круглыми сиротами, без единого кровного родственника?

Европа находилась в состоянии грогги, из которого практически целое поколение так и не смогло выйти. Шок преследовал этих людей до самой смерти. Я знаю еврея, который, будучи совсем молодым человеком, прятался в польских лесах, а одна христианская семья пыталась как-то помочь ему и защитить его. Он был родом из Лодзи, где погибла вся его семья. После войны он уехал в Америку. Моральное опустошение, истощение и равнодушие ко всему, к самому себе подавляло его душу и волю. В какие-то моменты ужас пережитого прорывался наружу, выливался в отчетливое понимание, что надежды на выход из этого состояния нет и не будет. Безумие и горе стали его неразлучными спутниками по жизни, как один и тот же галстук, который был на нем всегда.

Я также знаком с женщиной, которая маленькой девочкой жила в Гамбурге. Британская военная стратегия предусматривала ночные бомбежки немецких городов зажигательными бомбами. Гамбург, один из крупнейших морских портов в мире, являлся целью таких налетов. Отец девочки отправился на войну, служил в СС и домой не вернулся. Точно так же, как моя сестра, она проводила дни и недели в подвалах, в то время как враг старался ее убить. Когда я с ней познакомился, она была странным образом замкнута в себе, и у нее были очень ограниченные запросы и потребности. Она имела одну большую любовь всей своей жизни, человека, которому посвятила себя всю до его последних дней. Для нее опустошение и истощение вылилось в сужение ее жизни до размеров того, что она могла отдать этому человеку, и она старалась отдать даже больше. Ее преследовало вечное одиночество.

Я говорю здесь об одном еврее и о дочери эсэсовца, которые одинаково невинны в моих глазах. Их судьбы оказались непоправимо исковерканными в результате событий того периода длиной в 31 год. Я считаю, что немцы виновны в том, что произошло, что они сделали. Я считаю, что эта женщина не виновата ни в чем. Это — парадокс национализма. Пятилетняя девочка всегда невинна и невиновна. Ее нация — виновна. Нация — это не только общество тех, кто живет в настоящий момент, нация — это также и история. Те двое моих знакомых, в моем представлении, пострадали одинаково. Они оказались одинаковыми и в другом: за все годы, что я знаю их, а я знаю их очень хорошо, я никогда не видел, чтобы кто-то из них позволял себе заплакать.