Горящие огни
Шрифт:
– Ну, решили? К кому первому идем на киддуш?
– Ш-ш-ш!
– Реб Шмуль-Ноах зовет всех к себе, - шепчет кто-то
– О! Там будет что выпить. Что скажете, реб Гершель?
– Это вы меня спрашиваете? Ну так я вам скажу пойдемте сперва к реб Шмулю-Ноаху!
– отвечает тощий красноносый старик.
Вся синагога высыпает на мостовую.
– Что вы тянетесь? Давайте поживее! У нас еще мною заходов!
– Сегодня евреи пьют!
Православные горожане улыбаются. Даже церковь будто отодвигается, уступая дорогу веселой толпе.
Вся община заваливается к нам. В доме яблоку негде упасть.
– С праздником! С праздником! С праздником, сударыня!
Женщины отступают в сторонку. Лавина устремляется к столам.
– Ну-ка, чем тут угощают?
Гости потирают руки, разбирают стулья, оценивающе оглядывают блюда.
Накрытый как на свадьбу стол ломится от закусок.
Нарезанные ломтиками пироги, медовое печенье, пряники, маринованная селедка, печеночный паштет, яйца с гусиным жиром, холодец из телячьих ножек, жареное коровье вымя. А бутылки с вином и ликерами выстроены, точно солдаты на смотру.
– Что вы толкаетесь? Дайте место другим.
Вокруг стола настоящая давка.
– Вечно вы лезете первым! Кажется, вас тут Тору читать не вызывают возмущаются одни.
– Да его к выпивке тянет! Пропустите!
– смеются другие.
– Тихо! А вот и сам реб Шмуль-Ноах! Ваше здоровье, реб Шмуль-Ноах! Будьте здоровы, господа!
Папа, как всегда, приходит из синагоги последним.
В длинном праздничном пальто, в цилиндре, он кажется шире и выше.
– Будьте здоровы! Будьте здоровы! С праздником!
Папа снимает громоздкую шляпу и остается в ермолке.
– Благословение над вином уже прочитали?
– Как же без вас, реб Шмуль-Ноах?
Несколько человек разом встают, чтобы читать киддуш.
– ...сотворивший плод виноградный... [Последние слова благословения над вином: "Благословен Господь Бог наш Царь Вселенной, сотворивший плод виноградный".]
Гости смакуют вино и ликеры. Отведывают каждого блюда.
– За ваше здоровье, хозяйка! Селедочка у вас - это, я понимаю, селедка!
– А телячий холодец - просто чудо!
Мама сияет от удовольствия.
Неожиданно встает шамес и тоном распорядителя спрашивает:
– Кто прочитает молитву над пожертвованиями?
Поднимается почтенный старик, покашливает, оглаживает длинную седую бороду, поправляет усы, как будто они мешают ему открыть рот, и, завороженно раскачиваясь, начинает:
– Благословен Ты...
Шамес обходит всех и громко, нараспев, словно оглашает список свадебных подарков, называет имя каждого жертвователя и обещанную сумму.
– Ну вот, все равно что холодный компресс ко лбу приложил! Где тут можно еще выпить? Передай-ка мне вон ту бутылку! Нечего ее загораживать!
Пустые бутылки катятся на пол, откупориваются новые, как будто пир начинается сначала.
Вино разливают по рюмкам и стопкам, расплескивают на скатерть. Вдруг длиннобородый старик стучит по столу:
– Тихо!
Он закрывает глаза и вздыхает так глубоко, словно собирается исторгнуть из груди кусок сердца. Вздох обегает столы, подхваченный всеми собравшимися. А потом медленно, поднимаясь со вздохом со дна души, начинает звучать хасидская песнь.
Сначала тихо. Старик качает головой, морщит лоб. Подрагивают усы и губы. Все взгляды, все мысли прикованы к нему. На бледных лицах легкий румянец, глаза полузакрыты. Один за другим к поющему подстраиваются новые голоса, а мелодия забирает все выше и выше.
Пение разбухает, разрастается, разгорается, как пламя. Люди плывут в нем. Они раскачиваются, закрыв глаза, похлопывают в такт по столу, словно желая и его заставить вступить в хор, оторваться от земли.
Вопль ужаса сливается со скорбным причитанием, стоном, мольбой. Песнь полнится непролитыми слезами. До хруста сжимаются пальцы, взмывают руки. Кто-то изо всех сил вцепился себе в бороду, как будто удерживает готовое разорваться сердце.
И вдруг плач обрывается.
Седовласый старик вскидывает голову, точно в этот самый миг Всевышний просиял для него на небесах:
– Друзья! Есть же на свете милостивый Бог! Что вы печалитесь? Ведь сегодня Симхат-Тора! Раввин велел нам плясать и веселиться!
И сразу же тут чья-то рука, там чья-то нога отлетают от тела и взлетают в воздух.
Стол отодвигают к стене, стулья растаскивают в стороны. Грохот такой, что задрожали стены. Скатерть съехала вниз, и на пол посыпались стопки, куски пирогов. Мужчины пускаются в пляс. Притопывают на месте, трясут фалдами, становятся в круг.
Широко раскинув руки, закидывают их на плечи соседей. Руки сплетаются, плечи смыкаются плотно-плотно. Вцепились так, будто боятся попадать и разбиться вдребезги по одиночке. Не глядя друг на друга, не помня себя.
Скачут и скачут скрипучие сапоги.
Танцоры изнемогают.
Вот новая спина вклинивается в круг, еще кто-то со свежими силами бросается в пляску, как в костер.
И весь хоровод оживает. Не осталось ни одного сидящего. Даже стол пританцовывает и норовит подобраться поближе к буйной компании.
– Реб Шмуль-Ноах! Хозяин! А вы что же? Давайте с нами!
И мой папа, всегда такой солидный и спокойный, вступает в круг.
Цепочка мужчин размыкается и подхватывает его с двух сторон. Я смотрю на него из своего уголка. Выискиваю его среди танцующих. Вот он - чуть набок голова, прикрытые глаза, длинная борода по ветру. Кружится, кружится, как во сне, того и гляди, растает от удовольствия.
Папа пляшет.
Как же мне устоять на месте!
– Мама, можно мне тоже?
Женщины стоят вдоль стенки и радуются. Хоть раз в году их мужья повеселятся.
– Мама, ну позволь! Я тоже хочу плясать! Вместе с папой в кругу!
– Да что ты, детка! Тебя затопчут! Сама же видишь...
Тощий длинный человек с воплем врывается в дом. Кувыркается через голову и приземляется на ноги. Ужом пробирается сквозь толпу и влетает на кухню.
– Народ, расступись! Дорогу!
– Ой, горе мне!
– взвизгивает кухарка.
– Да это реб Лейзер! Что вам понадобилось на кухне?
Она узнала нашего соседа по двору. Однако тощий ее не слушает, будто она не к нему обращается.