Чтение онлайн

Подходит к концу так называемый полевой сезон у геологов. Работа у них нелегкая: изо дня в день по горам, по ущельям, все лето в неусыпных трудах — и ничего... Никаких результатов. Зато потом, вдруг, в один из самых обычных дней, приходит удача. Такой день стоит целого года, ради одного такого дня стоит жить, стоит отдавать все свои силы.

Это лето принесло геологам настоящий успех. Разумеется, и раньше группа Потапова трудилась не зря — обширный район в горной Балкарии был изучен серьезно и основательно. И вот наступил тот день, о котором мечтает каждый геолог. Не было предела ликованию наших друзей! Кажется, и сами горы, и солнце, и высокие деревья — все радовалось вместе с ними. Была бы пушка — дали бы салют в честь их открытия. Но у них не было даже двухстволки.

Работали после этого дня с утроенной энергией. Так уж устроен человек — что бы он ни нашел, ему хочется большего. Мечта зовет, манит и гонит его вперед с неослабевающей силой: вон там, за перевалом, говорит она, скрыты еще большие сокровища, иди и бери их... И человек идет все дальше и дальше, к новым перевалам, к новым находкам...

Наступление холодов положило предел поискам. Планы были большие, но волей-неволей пришлось их свертывать.

А уезжать отсюда не хочется. По крайней мере, двоим из трех. Борис Петрович и Валя полюбили места, где пришлось им на этот раз работать, чудесный край и его замечательных людей. Только любовь эта у каждого своя, особая.

Борис Петрович, например, более всего привязался именно к людям. Не первый год работает он на Кавказе и все крепче приникает душой к своим друзьям-горцам. По его мнению, люди они особенные — мужественные в борьбе со стихиями, скромные, простые, бесконечно гостеприимные. Видали вы когда-нибудь, чтобы горец отказал в помощи тому, кто в ней нуждается? Оставит свои дела и поможет человеку. Прекрасное качество!

А Валя Свиридова испытывает любовь иного рода. От этой любви у нее кружится голова. Так кружится, что порой, кажется, вот-вот сорвешься в пропасть с крутого обрыва... Она полюбила славного парня-балкарца. Полюбила за его открытую, чистую душу, за веселый нрав, за горскую удаль. Нетрудно догадаться, кто он. Это Назир.

Что касается Коли Медведева, то он, как известно, тоже неравнодушен к Вале. И поэтому недолюбливает Назира. Он готов сделать что угодно, лишь бы не встречаться с Назиром, не видеть, как радуется Валя каждому его приезду.

Старый геолог все замечает, но помалкивает. Однажды он сказал девушке: «Надо бы перевести нашу корреспонденцию сюда, на новое место. А то Назиру приходится делать большой круг из-за нас». «А может, ему это приятно?» — ответила тогда Валя. Хорошо, что Николая при этом разговоре не было.

Назир теперь либо идет к геологам напрямик, через перевал, либо действительно делает большой круг на попутных машинах, чтобы добраться до того места в Чегемском ущелье, откуда он прибывает в лагерь, как говорится, на своих на двоих.

Когда они впервые встретилась с Валей в сельсовете у Азамата, Назир шутя обещал устно сообщать ей все, что захочет сказать. Слова своего он тем не менее не сдержал и не раз приносил Вале письма, написанные не кем-нибудь другим, а им самим. Скажем по секрету, что бывали случаи, когда вся принесенная им почта состояла из одного такого письма. Вначале Валя не отвечала на его послания, отшучивалась. Но день проходил за днем, и Валя, пожалуй, не заметила даже, в какой из них Назир прочно поселился в ее сердце. И однажды Назир обнаружил в прочитанной Валей книге записку, ему адресованную, Случилось это в библиотеке, при Ариубат. Увидев записку, неуязвимый Назир покраснел, как девчонка. Хорошо еще, что Ариубат была занята с читателями и не заметила его смущения. Записка, правда, ничего особенного не содержала: Валя писала о том, о сем, но в конце было сказано нечто, заставившее Назира понять, где у него сердце, — так оно вдруг застучало. «Сегодня видела тебя во сне. К чему бы это? Может, привезешь мне письмо? Может, к чему другому — не знаю...» Назир быстро спрятал записку и с той поры уже не писал Вале писем, а только записки. И вкладывал их в те книги, которые Валя просила ей привезти. Так и наладилась их неосторожная, надо признаться, переписка. Неосторожная, но все-таки она меньше бросается в глаза, чем обмен письмами на глазах у людей.

Ариубат, наверное, догадывается о том, что творится с Назиром. Как не догадаться, если он целый год никаких других книг, кроме романов о любви, не читает? К тому же, как мы знаем, библиотекарша и сама сгорает от любви к своему Асхату, а влюбленные по каким-то им одним известным приметам хорошо узнают друг друга. Молчит Назир — молчит и Ариубат. Рано или поздно он ей во всем признается — нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Пока же Назир и Валентина принуждены общаться только при помощи записок. Беда в том, что влюбленным никак не удается побыть наедине. Приезд почтальона — праздник для геологов: только он покажется вдали — бегут ему навстречу, усаживают, угощают, чем могут, расспрашивают об аульных новостях, обо всем, что делается «на большой земле». Только и успеешь, что передать из рук в руки книгу с заветной запиской и получить в обмен другую. Старик, тот кое-что понимает — поговорит, посмеется и уткнется в свежую газету, будто и нет его вовсе. А Николай этот — как стражник, к ним приставленный. Ни на минуту не оставляет Валю с Назиром наедине.

Отъезд геологов — Назир это прекрасно понимает — означает для него долгую разлуку с Валей. Зимой геологу нечего делать в горах, тут уж ничего не попишешь. Однако парень надеется на то, что зиму они проведут где-нибудь поблизости. Скажем, в Нальчике... Будут обрабатывать в лаборатории материалы летних разысканий. А он нет-нет, да и заглянет к ним ненароком. Предстоящий отъезд Вали в Москву для Назира — полная неожиданность. Если бы он мог предположить, что ему грозит столь долгая разлука с ней, он, наверное, старался бы навещать геологов почаще.

Сегодня Назир сидит в библиотеке, просматривает газеты, журналы — готовится к предстоящему молодежному вечеру. Много красоток попадаются ему на снимках. Но где им всем, вместе взятым, сравниться с его любимой! Как случилось, что он до сих пор не догадался попросить у нее фотографию? «Как только приеду, сразу же попрошу», — думает Назир. Скоро он, однако, в горы не попадет: через два дня комсомольский вечер.

А Валя тем временем тоже готовится к отъезду. Уезжать ей не хочется, и поэтому она особенно не торопится. Николаю же, наоборот, не терпится поскорее вырваться отсюда — подальше и от изрядно надоевших гор, и от удачливого соперника. Он всех тормошит и подгоняет:

— Хорошо бы нам, Валь, организовать перед отъездом горячую баньку! Грязи на нас — по пуду.

— Ты в таких случаях говори о себе, а не о других, — дергает плечиком девушка.

— Это почему?

— А потому.

Николай мрачнеет.

— Ну, до каких пор ты будешь на меня волком смотреть?

— Вовсе я не смотрю на тебя так, с чего ты взял?

— Валь, ну я ведь чувствую, знаю... Как только приедем в Москву, познакомлю тебя с мамой. Она тебе понравится. Я в этом уверен.

— Почему же не понравится — понравится, конечно. Я вообще людей люблю.

— А в частности?

— Назвать?

— Да!

— Не пугайся, Коля, тебя не назову. Тебя я оставляю Тане.

Николай опускает голову. В такие минуты его лицо делается неприятным — брови нахмурены, глаза превращаются в узкие щелочки, резче выступают острые скулы.

— Ну, друзья, косточки мои просят заслуженного отдыха! — провозглашает Борис Петрович, выходя из палатки. Он утеплился — в куртке и ушанке. — Оделись бы вы потеплей, ребята, холодно-то как, бр-р!

— Я одета вполне по погоде, — откликается девушка, — а вот Николай форсит: ворот распахнут, душа нараспашку. — Валя довольна, что Борис Петрович прервал неприятный разговор с Николаем.

— Надень на себя что-нибудь теплое, замерзнешь, — распоряжается Потапов. — Нам перед отъездом болеть никак нельзя. Знаете, как говорят балкарцы: резали-резали быка, а на хвосте нож сломался.

Старик с грустью смотрит на покосившийся навес. Хорошую службу сослужил он им этим летом. Сколько под ним сижено, сколько переговорено, сколько шахматных партий сыграно... И от солнца и от дождя защищал ты нас, старый друг. Только от осеннего холода спасти уже не можешь.