Чтение онлайн

— Ты все еще любишь его, да?

— Не знаю. С момента, когда я сбежала из дома, было как-то не до этого, — я старалась побороть невесть откуда взявшееся желание закурить, хотя я даже ни разу не пробовала, и все еще бесконечно злилась на сковороду и буквально приросшее к ней яйцо. — И мне было окей. Но когда я его вижу, даже на фотографиях, когда слышу на записях его голос, то не могу ничего с собой поделать. Он буквально везде: с тех пор, как я стала изучать его папку, я вижу напоминания о нем буквально в каждом чертовом предмете, постоянно! — от переполняющих меня эмоций я даже повысила голос и совсем неожиданно для себя швырнула ни на что не годную сковородку об стену. — И если раньше меня просто иногда доставали непрошеные воспоминания по вечерам, то сейчас стало просто невыносимо, — руки сами собой обессиленно упали на стол.

Зоя выпустила новую струю дыма.

— В этом нет ничего удивительного. Ты его любишь, вот и все.

— Так просто?

Девушка напротив меня улыбнулась.

— Верный ответ всегда самый простой, не замечала?

— Не знаю, — повторила я. В моменты вот такой внезапной апатии мой словарный запас резко сокращался. — Я даже не знаю, что такое любить и как это обычно делается, — я развела руками. — Я ведь не помню ничего из прежней жизни.

— Дело не в том, что ты помнишь или нет. Важно то, как ты чувствуешь.

Я всмотрелась в Зоино лицо, толком не понимая, что хотела в нем увидеть.

— Ты прямо какой-то кладезь мудрых мыслей. Сколько тебе лет?

— Пятнадцать. Будешь чай?

Неожиданно до себя самой этой ночью я уснула практически сразу.

***

Подустав от гитаристской жизни в подземельях метро, когда по полдня света белого не видишь, я решила рискнуть и поиграть в каком-нибудь парке. Не то чтобы я боялась, но чувство потенциальной опасности усиливалось, и я, изменив привычным черным узкачам, которые за первый месяц лета стали мне на два размера больше, — точнее, это я похудела — одолжила у Тохи его штаны наподобие армейских. Было неудобно и непривычно, но ощущалось гораздо безопаснее.

Я вылезла из дома только к вечеру, когда спала жара: для того, чтобы играть в парке, такое время было самым подходящим. Я специально выбрала место подальше от центра, чтобы случайно не натолкнуться на кого-нибудь знакомого, но все равно посильнее натягивала на лицо капюшон и старалась петь как можно ниже. Настроение диктовало песни Сплина, и я позволила себе послать все к чертям и раствориться в музыке.

— В одном из домов, там где кофе и сигарета…

Я играла горячо любимую мной «Альтависту», которая в последнее время засела у меня в голове и прочно ассоциировалась с нашим новым домом: была у них какая-то задушевная связь, которую я не могла объяснить.

— На глубине прорвется сквозь сеть твоя альтависта…

Я била по струнам с прикрытыми глазами, запрокинув голову от непонятного, раздирающего изнутри чувства. Краем глаза, из-под опущенных ресниц, я заметила, как гитарный чехол наполняется монетами и даже купюрами. Вообще-то я не старалась изо всех сил заработать как можно больше на популярной сейчас музыке и играла то, что нравится мне: главное, что от сердца.

— Эй, задохлик, гони бабло.

Не хотелось прерывать песню, тем более, что «Выхода нет», которую я играла в тот момент, тоже очень западала мне в душу, но я нехотя остановилась и разлепила глаза. Несколько парней весьма гопницкого вида грозно нависали надо мной.

— Какие-то проблемы? — от неожиданности я даже совсем забыла, что нахожусь вроде как в сценическом образе.

Один из гопников со скучающий видом пояснил:

— Гони бабки, что непонятного? Это наш район.

Ситуация вырисовывалась безвыходная, и я обреченно присела вниз, собирая в ладонь честно заработанные деньги и лихорадочно вспоминая правила поднимания и опускания пяток: эта часть окультуривания прошла мимо меня. Сразу же зачехлила гитару, потому что желания играть на этом месте у меня больше не было.

— Сейчас, пацаны, — успокоила я их, хотя было не похоже, чтобы кто-то, кроме меня, здесь сильно нервничал.

Я уже протягивала руку с деньгами, как в последний момент внезапно передумала и со всех ног стартанула в другую сторону.

— А ну стой!

У меня не было времени оглядываться, но по звукам я поняла, что за мной гонится вся орава, изрыгая такие выражения, что не грех и записать для общего развития. «За моей спиной гитара, в моем кармане пиво и хлеб», — ни с того ни с сего пришли на ум строки из песни Чижа.? Ни пива, ни хлеба у меня и в помине не было, но гитара имелась, и убегать с ритмичным биением инструмента по заднице было до жути неудобно. По привычке я применила хорошо известную мне тактику и свернула в какие-то дворы, но и тут прокололась: я не знала этот район от слова совсем. Таланта к импровизации хватило ненадолго, вся интуиция куда-то подевалась, а я сама уже начинала выдыхаться, когда меня дернули за плечо.

Я уже приготовилась к неминуемой гибели и только надеялась, что она будет быстрой, когда при развороте с моей головы слетел капюшон.

— Так ты что, девка?

— А что, не видно? — огрызнулась я, пытаясь отдышаться.

Гопники полукругом стояли вокруг меня с то ли смущенным, то ли виноватым видом. Картина была достойна пера именитого живописца, и мне стоило больших усилий не расхохотаться при виде всего этого.

— Ну, э… — тот, что стоял ближе ко мне, заговорил, но выходило пока не очень содержательно. — Мы девчонок как бы это, не трогаем, — наконец справился он. — В общем, на первый раз прощаем, — добавил напоследок.

По автомобильному шуму я быстро определила, в какой примерно стороне находится какая-нибудь улица, и уже было направилась туда, но затем все-таки остановилась и обернулась.

— Ладно, не скучайте, пацаны, — почему-то стало так легко, что снова захотелось смеяться, и я даже улыбнулась и помахала рукой на прощание.

К благам цивилизации я выбиралась теми же дворами и чуть не заблудилась в лабиринте одинаковых серых девятиэтажек, но в конце концов все же вышла на оживленный проспект. Эта огромная Москва, в которой хрен поймешь, где находишься, отнимала много сил, и мне подумалось, что в Верхнем Тагиле было гораздо душевнее.

Несмотря на сжирающую все мое существо усталость, хотелось танцевать прямо на улице и громко-громко петь что-нибудь веселое. Бояться было глупо: Москва большая, и из десяти миллионов легальных жителей — а нелегалов здесь было еще столько же — шанс встретить кого-то знакомого стремился к нулю, тем более, это даже не центр города. Да и какое дело до осторожностей, когда вечерний июльский воздух так пропитывает легкие, пробирает до мурашек, что чувствуешь жизнь словно оголенными нервами.

Я уже приближалась к метро; все вокруг было чудесно, и чувствовала я себя точно так же, и, наверное, из-за этого допустила чудовищную оплошность: забыла натянуть капюшон обратно. Легкий летний ветерок едва заметно раздувал только неделю назад подстриженные волосы, и я так погрузилась в ощущения, что не замечала ничего вокруг, а пришла в себя только тогда, когда, врезавшись во что-то большое, больно стукнулась носом: кажется, я не заметила на своем пути человека.

— Джина?

Черт.

Этот голос я бы узнала из тысяч других, даже если бы оглохла: только встречи с Костей мне сейчас не хватало. Почему всегда, как только мне так хорошо, случается что-нибудь эдакое, и сразу становится очень плохо? Сделав глубокий вдох, я сорвалась с места в надежде, что свою роль сыграет эффект неожиданности. Так и вышло: парень сначала заметно растерялся, но после бросился за мной.

И если говорят, что на своих ошибках учатся, — это не про меня, поскольку чувствуя, что не успею укрыться в метро раньше, чем меня догонят, я забежала в первый попавшийся двор. Было бы неплохо спрятаться где-нибудь, потому что уже утомленная сегодняшней беготней, я закончусь очень скоро. Пока я еще двигалась вперед на последнем издыхании, глаза лихорадочно искали укромное место, но находили только эти, мать их в зад, одинаковые бетонные коробки.